Первые воспоминания о дедушке

Алексей Макарович Перемытов — мой дедушка по маминой линии. Мама была единственным ребенком в семье. Когда в 1938 году деда арестовали, она была уже взрослым человеком — ей тогда исполнилось 28 лет. Была ли мама дома во время ареста своего отца и какие воспоминания она хранила о том страшном времени — я не знаю. Она никогда этим не делилась. Говорить об этом в нашей семье было не принято.

Но при этом родители не скрывали историю об аресте деда. Когда мне было около 10 лет, у меня в голове вдруг произошел такой заскок — хочу поступить в Суворовское военное училище. Тогда родители объяснили мне, что мой дед считается врагом народа и что с такой родословной поступить в военное училище невозможно. А к 1956 году, когда дедушка был реабилитирован, эта безумная детская идея у меня уже пропала. После знаменитого выступления Хрущева на ХХ съезде и развенчания культа личности Сталина в советском обществе начались активные обсуждения репрессий, но мама по-прежнему редко говорила о своем отце. Думаю, ей было психологически тяжело вспоминать те события и говорить о его аресте.

Но я помню, что у нее было совершенно благоговейное отношение к отцу. Я ощущал это всегда. Выйдя замуж за моего отца в 1939 году, мама оставила девичью фамилию. В 1940 году она родила первенца, моего старшего брата, и, конечно, назвала его в честь своего отца — Алексеем. А меня мама назвала в честь маршала Михаила Тухачевского. Я с детства помню, что она очень тепло относилась к Михаилу Николаевичу. Дело в том, что дедушка служил под командованием Тухачевского с декабря 1918 по март 1921 года i(Декабрь 1918—март 1919 года: Тухачевский — командующий южным фронтом, Перемытов — начальник оперативного управления штаба южного фронта. Апрель 1920—март 1921 года: Тухачевский — командующий западным фронтом, Перемытов — начальник штаба фронта. Март 1921 года: Тухачевский — командующий армией, сформированной для подавления Кронштадтского восстания, Перемытов — начальник штаба армии).

Едва ли мама лично была знакома с Тухачевским, скорее всего, она сформировала доброе отношение к нему на основе рассказов Алексея Макаровича. Мне представляется естественным, что для дочери высокопоставленного военного образ красавца-маршала, профессионала в своем деле, к тому же играющего на скрипке, был гораздо привлекательнее образа малограмотного Ворошилова (Климент Ворошилов — в 1925–1934 годах был нарком по военным и морским делам и председателем Реввоенсовета СССР, в 1934–1940 годах нарком обороны СССР. — Д.Б.), с которым Алексей Макарович тоже часто пересекался по службе в 1920-е годы и, вероятно, делился впечатлениями о нем с семьей.

Я не идеализирую военную деятельность Михаила Тухачевского и своего дедушки Алексея Перемытова. Их вклад в подавление Кронштадтского восстания и выдающаяся роль деда в Кронштадтских событиях, отмеченная наградой, — это не то, о чем лично я могу говорить с гордостью i(В 1921 году Алексей Перемытов награжден орденом Красного Знамени с формулировкой «за исключительную доблесть и умелое руководительство операций штурма крепости Кронштадт и боем по овладению городом Кронштадтом»). А что я ценю, так это то, что, занимая высокие служебные позиции при советской власти, дед всю жизнь оставался беспартийным.

Поскольку маме было тяжело говорить об отце, она почти ничего не рассказывала даже о том, каким он был человеком. Узнать кое-какую информацию о характере дедушки я смог уже во взрослом возрасте, когда начал исследовать его биографию. В показаниях Ивана Белова i(начальник Белорусского военного округа, вместе с которым в должности начальника штаба округа служил Алексей Перемытов до ареста. Иван Белов был арестован 7 января 1938 года, по обвинению в шпионаже в пользу Германии. Приговорен к высшей мере наказания и расстрелян на следующий день после расстрела Перемытова — 29 июля 1938 года), которые я нашел в материалах уголовного дела, говорится, что Алексей Макарович был по характеру замкнутым (это я предполагал), сторонился разговоров на политические темы и был близок с Михаилом Тухачевским. В мемуарах некоторых военных я читал, что дедушка обладал своеобразным, весьма незаурядным характером, который запоминался окружающим. Возможно, он был непростым человеком, общаться с которым было нелегко. Например, маршал Василевский отмечал «оригинальный характер» Алексея Перемытова. Другой советский военачальник в своих мемуарах отзывался о дедушке как об умном, опытном и талантливом военном. Но почему дедушка в какой-то момент своей жизни выбрал для себя военную карьеру — это одна из загадок его жизни, которую я пока не разгадал.

О жизни семьи до 1938 года

По социальному происхождению дедушка был из низов. В нашем семейном архиве сохранилась анкета, которую Алексей Макарович заполнил в 1927 году в связи с тем, что мама окончила школу и поступала в Московский университет, — тогда для поступления нужно было передавать информацию о социальном статусе родителей. В этой анкете Алексей Макарович собственноручно написал, что его отец — служащий на мельнице, мать — домашняя хозяйка. В анкете, которая была заполнена при его аресте, написано — «из крестьян». А в обвинительном заключении по делу написано и подчеркнуто «из крестьян кулаков». Большевикам было важно сделать акцент на недружественном происхождении деда.

В биографии Алексея Макаровича достаточно много белых пятен. Даже по бумагам не все получилось установить с точностью. По одним документам он родился в селе Устье Козловского уезда Тамбовской губернии, по другим — в городе Козлов (ныне Мичуринск).

Еще один любопытный вопрос в биографии Алексея Макаровича — это начало его военной карьеры. В 1906 году он окончил Козловское коммерческое училище i(Всесословное среднее учебное заведение, в котором учились семь лет. Училище давало общее и коммерческое образование. Находилось в ведении департамента торговли и мануфактур Министерства финансов. Действовало с 1897 по 1918 годы). В собственноручных личных показаниях дедушка писал, что мечтал стать лесоводом. Однако после коммерческого училища он поступил в Казанское пехотное юнкерское училище. Почему — неизвестно. Окончив училище, он получил назначение на службу в село Песчанка под Читой. Там он прослужил три года. К тому моменту в 1910 году он уже был женат на моей бабушке Вере Алексеевне, у них родилась первая и единственная дочь Тамара — моя мама.

Суровый быт младшего офицерства того времени более или менее известен по литературе, и для меня удивительно, что дед сумел из него вырваться. Всего за три года он каким-то образом подготовился и поступил в императорскую Николаевскую академию Генерального штаба в Петербурге. Известно, насколько серьезный отбор нужно было пройти, чтобы туда поступить. Как ему это удалось — не знаю. Для меня это загадка.

Когда он окончил первый курс академии, началась Первая мировая война. Всех слушателей академии отправили на фронт. Алексей Макарович воевал под Варшавой, был ранен и награжден. Но через некоторое время власти спохватились, что нужны грамотные офицеры и вернули их обратно, в Петербург, на ускоренное обучение. В итоге в 1917 году так называемым ускоренным курсом дедушка окончил академию и был причислен к Генеральному штабу — он получил должность старшего адъютанта штаба 4-й Финляндской стрелковой дивизии.

Когда в феврале 1917 года произошла революция, он был прикомандирован к военной комиссии Временного правительства. Что было потом — непонятно. В документах следы дедушки появляются только в апреле 1918 года, когда он вступил в Красную армию. Известно, что на тот момент он жил уже не в Петербурге, а на своей малой родине — в Козлове. Насколько я понимаю, когда армия была демобилизована, делать в Петербурге ему было нечего и он уехал на родину вместе с женой и дочкой — там по крайней мере они могли не умереть с голоду. Добровольно или вынужденно он вступил в ряды Красной армии, судить не берусь. Но в большевистской партии дед не состоял и не вступал в нее даже, когда занимал высокие посты в РККА. Для меня это значимо.

Дальше Алексей Макарович стал продвигаться по службе: немного по командной линии, но в основном — по штабной. Он стал известным и достаточно сильным штабным офицером.

Из воспоминаний мамы я знаю, что их семья часто переезжала. А когда в мае 1936 года дедушку назначили на пост начальника штаба Московского военного округа, им дали квартиру в Москве — в доме на Лубянском проезде, который был построен специально для высшего комсостава РККА i(Дом по адресу Лубянский проезд, 17 был построен с 1934 по 1937 год жилищным кооперативом «Военный строитель» на месте снесенной церкви Спаса Преображения на Глинищах). Говоря современным языком, этот дом был очень крутым. В нем жили известные авиаторы: Анатолий Серов, Тимофей Хрюкин, Виктор Хользунов, один из первых маршалов СССР Александр Егоров.

Но примерно через год после получения квартиры в Москве, в июне 1937 года, Алексей Макарович уехал служить в Смоленск — его назначили начальником штаба Белорусского военного округа, который тогда базировался в Смоленске. Это назначение было напрямую связано с «делом Тухачевского» i(В июне 1937 года вместе с маршалом СССР Михаилом Тухачевским по сфальсифицированному чекистами делу были приговорены к расстрелу восемь командиров Красной армии. Они обвинялись в создании антисоветской организации, передаче секретных сведений Германии, подготовке убийства Сталина и других членов Политбюро и «захвате Кремля». С фальсификации «дела Тухачевского» начались чистки внутри Красной армии. В 1957 году все подсудимые по этому делу были реабилитированы за отсутствием состава преступления). Как раз в июне в Москве проходил громкий судебный процесс над Тухачевским и другими советскими военачальниками, которые негативно отзывались о профессионализме Ворошилова (Климент Ворошилов занимал пост народного комиссара обороны СССР с 1934 по 1940 год. — Д.Б.). Среди фигурантов «дела Тухачевского» был Иероним Уборевич, командующий войсками Белорусского округа. После ареста Уборевича служить на его место в Смоленск поехал начальник дедушки — командующий войсками Московского военного округа Иван Белов. Вместе с собой на службу в Белорусском военном округе Белов взял своего начальника штаба Алексея Макаровича Перемытова.

После перевода дедушки на службу в Смоленск его семья — жена и дочь — осталась жить в Москве, в доме на Лубянском проезде. Мама в 1931 году окончила физико-математический факультет Московского университета и начала работать в Центральном аэрогидродинамическом институте имени Жуковского. В 1938 году ей исполнилось 28 лет. Тогда она еще не вышла замуж и продолжала жить в родительском доме.

Именно здесь, в квартире на Лубянском проезде, дедушка и был арестован. Перед арестом его вызвали из Смоленска в столицу. В книге «Трагедия РККА, 1937–1938» я читал, что это было достаточно типично — военных, которых планировали репрессировать, часто под разными предлогами вызывали из провинции в Москву, чтобы упростить процедуру ареста.

Поэтому адрес Лубянский проезд, дом 17, квартира 25 стал для Алексея Макаровича последним.

Арест, суд, казнь

21 февраля 1938 года в трехкомнатную квартиру на Лубянском проезде пришли с ордером на обыск и арест дедушки.

Понимал ли Алексей Макарович до этого, что ему грозит опасность? Вероятно, да. Летом 1937 года на всю страну прогремел показательный процесс по делу Тухачевского, за которым последовала чистка в высших эшелонах РККА. Уверен, что между собой военные это обсуждали. В признательных показаниях дедушки я нашел любопытную фразу о разговорах на эту тему. Алексей Макарович описывает разговоры со своим начальником Иваном Беловым. Например, он писал, что Белов говорил: ну, меня-то посадят. Ну а вам-то, — говорит, — Польши никогда не простят.

Если верить этим показаниям, Белов считал, что дед обречен. Думаю, имелось в виду поражение Красной армии под Варшавой. Тухачевский проиграл польскую кампанию — красные были побиты поляками. А Алексей Макарович тогда занимал высокую должность в штабе. Хотя историки, с которыми я общался, не рекомендуют доверять показаниям в материалах дела — дела активно фальсифицировались и понять, что там в какой-то степени соответствует действительности, а что сфальсифицировано чекистами, сложно. Но думаю, не зря дедушку обвинили в шпионаже именно в пользу Польши, а не Японии или, например, Великобритании.

Следователями был придуман сюжет о том, как Алексея Макаровича завербовали поляки. Шпионскую деятельность он якобы вел индивидуально, периодически контактируя с польским разведчиком. Шпионаж в пользу Польши — это первая линия обвинения. Но была и вторая — дедушке приписывали участие в антисоветском военном заговоре, в который его якобы вовлек его начальник, командующий Белорусским военным округом Иван Белов i(Иван Белов арестован 7 января 1938 года по обвинению в шпионаже в пользу Германии и в принадлежности к «военно-эсеровской организации». 29 июля 1938 года приговорен к высшей мере наказания и расстрелян в день вынесения приговора).

Следственное дело Алексея Макаровича состоит из двух томов. Первый — официальный. Там есть протокол допроса, заключение, предварительное обвинение, приговор. Во втором томе — рукописные показания обвиняемого. Как я понимаю, дедушка все это писал под пытками, а следователь потом комплектовал из этих письменных показаний протокол допроса.

Читать материалы дела страшно. Сначала в документах виден каллиграфический почерк профессионального генштабиста. А дальше — пляшущие строки. Дедушка был арестован в феврале, последний допрос с ним провели в апреле, в июле он был расстрелян. И вдруг в написанных им от руки показаниях стоит дата «30 октября 1937 года». То есть к концу следствия дедушка уже потерял ориентацию во времени и пространстве, ничего не соображал после пыток и был готов признать все что угодно. Даже его подпись за то время, которое длилось следствие, меняется.

В протоколе закрытого судебного заседания написано, что на суде от признательных показаний в шпионаже, которые он взял на себя во время следствия, дедушка отказался. А показания о военно-фашистском заговоре подтвердил. Как было на самом деле, я продолжаю считать неизвестным. И не уверен, что это судебное заседание на самом деле было. К тому же что такое заговор — это спорный вопрос.

Например, по делу Тухачевского ясно, что даровитым и способным военным было очень трудно служить под командованием безграмотного Ворошилова. Тухачевский публично пренебрегал Ворошиловым и даже открыто ставил перед Сталиным вопрос о том, что его надо снимать. Естественно, разговоры такого рода ходили среди военных. Если очень хочется, это можно преподнести как антиправительственный заговор. Думаю, в процессе следствия Алексей Макарович был сломлен и физически, и морально.

Очень немногие могли выдержать те пыточные методы выбивания признательных показаний, которые применялись следователями.

Хотя фамилии тех, кто остался несломленным, известны. Насколько я знаю, во время допросов Георгий Базилевич i(секретарь Комитета обороны при СНК СССР, комкор, бывший офицер царской армии. Арестован 23 ноября 1938 года. 3 марта был приговорен к расстрелу по обвинению в участии в военно-фашистском заговоре и расстрелян. Несмотря на «применение методов физического воздействия» вину не признал, показаний на других не дал. Реабилитирован в 1955 году) и известный военный деятель Епифан Ковтюх i(С июня 1936 года — армейский инспектор Белорусского военного округа. Арестован 10 августа 1937 года по обвинению в участии в военном заговоре. Один из немногих военачальников, выдержавших избиения и пытки, но не оговоривший ни себя, ни других. 29 июля приговорен к высшей мере наказания и расстрелян. Реабилитирован в 1956 году) ничего не признали — не оговорили ни себя, ни других. В архивном деле деда я нашел подтверждение этому. Лист, на котором корявейшим почерком, хотя Ковтюх был образованным человеком, написано «Собственноручные показания Ковтюха». А дальше — пустой лист. Это все, что Ковтюх согласился написать даже под пытками. Если читать такого рода документы с некоторой долей заинтересованности, можно понять очень многое.

Дедушка проходил по делу как единственный фигурант. Но в списке, который Николай Ежов подал на утверждение Сталину, вместе с ним проходили 139 человек. Всех их предлагалось осудить по первой категории, то есть приговорить к расстрелу. На списке стоит подпись Сталина. Так что расстрел моего деда утвердил лично Сталин. Вместе с его подписью на списке также стоит подпись Молотова i(В архивах было обнаружено 388 расстрельных списков, которые относятся к 1936–1938, 1940, 1942, 1950 годам и включают 45 тыс. человек. Большая часть смертных приговоров утверждена лично Сталиным, поэтому документы получили название «сталинские списки». Кроме Сталина их в разное время подписывали Вячеслав Молотов, Андрей Жданов, Лазарь Каганович, Климент Ворошилов, Анастас Микоян, Николай Ежов, Станислав Косиор).

Список был подан Сталину на подпись 26 июля, а уже 28 июля по делу Алексея Макаровича прошло закрытое заседание выездной сессии Военной коллегии Верховного суда СССР, на котором он был лишен воинского звания комдива и приговорен к расстрелу с конфискацией имущества. В этот же день приговор был приведен в исполнение.

Почти все военные, которые попали в один расстрельный список вместе с дедушкой, были казнены 28 и 29 июля, кроме маршала Александра Егорова — его казнили позже, в 1939 году. В этом же списке был начальник дедушки Иван Белов. В протоколе заседания Военной коллегии указано, что заседание по делу Алексея Макаровича открыто в 15:00 и закрыто в 15:20. То есть оно длилось всего 20 минут. Но это вызывает большие сомнения. Только представьте — больше 130 дел были рассмотрены за два дня, то есть 60 человек в день. Даже если партийцы самоотверженно работали 10 часов в день без перерыва, обеда и выхода в туалет, за час они должны были рассмотреть дела шести человек. Как проходили эти заседания на самом деле, сколько длились и проходили ли вообще, неизвестно.

Но по документам все формальности были соблюдены — суд выездной коллегии Верховного суда состоялся. Только вот на вопрос, куда выезжала эта военная коллегия и где проходил суд, мне никто не может ответить. Я знаю, что после ареста в феврале 1938-го дедушку поместили в Лефортовскую тюрьму, там он находился, пока велось следствие. Там он встретил свой 50-й день рождения.

Сколько длилось следствие, неизвестно. Единственный протокол, имеющийся в деле, датирован 22 июля (поставленная на нем ранее дата «15 мая» была зачеркнута). Видимо, следователь хотел закончить дело 15 мая, но что-то не сошлось, и протокол подписали 22 июля. Предшествующий документ в деле датирован 23 февраля, то есть между февралем и июлем следственные действия никак не зафиксированы. Во втором томе дела, содержащем собственноручные показания дедушки, последний документ датирован 4 апреля 1938 года. Фактических следственных действий после этого не велось, документов о контактах подследственного и следователя нет. Предполагаю, что с апреля по июль следователь обрабатывал собственноручные показания дедушки и сочинял протокол допроса. Для меня это важные детали, потому что активное следствие в феврале—апреле — это время, когда дедушка подвергался пыткам, а дальше до июля «всего лишь» тюрьма.

Тех, кто уже был не нужен следствию, отправляли в Бутырскую тюрьму на пересидку — ждать приговора, суда и казни. Поэтому после следствия дедушку из Лефортовской тюрьмы отправили в Бутырку, там он провел последние дни своей жизни. По моим предположениям, там же проходило заседание суда 28 июля. Дедушка был расстрелян в этот же день, но где — неизвестно.

Историки установили, что чекисты иногда приводили приговоры в исполнение в здании Бутырской тюрьмы, а иногда вывозили приговоренных на полигон и расстреливали там. Алексей Макарович похоронен в безымянной могиле на полигоне «Коммунарка». Но было ли туда из Бутырки вывезено его тело после казни или его расстреляли прямо на полигоне, я не знаю. И скорее всего, уже никогда не смогу об этом узнать.

О жизни семьи после

Родители, жены и дети многих военных, репрессированных в годы Большого террора, были отправлены в ГУЛАГ. Некоторые из них были казнены вслед за своими близкими. Насколько я знаю, к 1938 году родителей дедушки уже не было в живых. А его жене Вере Алексеевне и дочери Тамаре очень повезло — по каким-то причинам их не тронули. В 1938 году их выселили из квартиры в Лубянском проезде. Где они жили после этого — мне неизвестно. Я очень мало знаю о деталях жизни бабушки и мамы в те годы. Но мне запомнилось, что мама упоминала о том, что устроиться после выселения из квартиры им помогла Валентина Гризодубова (Валентина Степановна Гризодубова — летчица, в 1937–1938 годах установила шесть мировых авиационных рекордов, первая женщина, получившая звание Героя Советского Союза. — Д.Б.).

Дело в том, что до ареста дедушки мама успела получить высшее образование и устроиться на работу. Когда его забрали, она уже несколько лет работала в Центральном аэрогидродинамическом институте имени Жуковского в конструкторской бригаде №3 инженера Павла Сухого под руководством Андрея Туполева. Их бригада участвовала в разработке легендарного самолета АНТ-37 «Родина», на котором Валентина Гризодубова, Полина Осипенко и Марина Раскова в сентябре 1938 года установили рекорд дальности для женского экипажа. Мама была знакома с Валентиной Степановной лично и, вероятно, рассказала о том, что ее отца арестовали. А Валентина Степановна помогла. Позднее я убедился в том, что, скорее всего, так и было. Ведь Гризодубова, пользуясь своей известностью, влиянием и социальным положением, часто открыто выступала в защиту репрессированных и помогала им. В частности, она помогла летчику Марку Галлаю, приятелю моих родителей, которого в разгар кампании «борьбы с космополитизмом» как еврея выгнали с работы. Она пригласила его на работу в НИИ-17 (сейчас — концерн радиостроения «Вега». — Д.Б.) i(В 1950 году, Герой Советского Союза, заслуженный летчик-испытатель Марк Галлай был уволен из Летно-исследовательского института. С помощью Валентины Гризодубовой поступил на работу в НИИ-17 — конструкторское бюро по разработке самолетных радиолокационных систем, в котором Гризодубова возглавляла летно-исследовательское подразделение и занимала пост заместителя директора института). О том, что Алексей Макарович приговорен к казни и расстрелян, ни бабушка, ни мама не знали — в 1938 году им сказали, что он отправлен в лагеря на десять лет без права переписки.

На следующий год после ареста Алексея Макаровича мама вышла замуж за моего папу — Николая Поленова. Они вместе работали в конструкторском бюро. Казалось бы, ей, дочери врага народа, было выгодно взять фамилию мужа, но она оставила девичью фамилию. Она надеялась, что Алексей Макарович жив и отыщет ее после выхода из лагеря. А фамилия была единственной зацепкой, по которой он мог бы ее найти. По тем временам это был нетривиальный поступок — так открыто нести свой крест дочери врага народа. Но с проблемами на работе после ареста отца мама, к счастью, не столкнулась — ей очень повезло с командой, в которой она работала. Это был какой-то совершенно кристальный островок порядочности в Советском Союзе. Уникальная команда людей с точки зрения и профессиональных, и человеческих качеств. Я запомнил абсолютно благоговейное отношение родителей к руководителю их бюро Павлу Осиповичу Сухому. Он был единственным генеральным конструктором авиационной техники в СССР, который не вступал в КПСС. Мама тоже никогда не состояла в партии.

Мама всю жизнь, с 1931 по 1965 год, проработала в конструкторском бюро Сухого. В одной книге про Павла Осиповича есть фотографии сотрудников руководящего состава конструкторского бюро. На этой серии снимков Тамара Перемытова — единственная женщина. Но, конечно, статус дочери врага народа ей в карьере не помогал. В 1956-м году, когда времена переменились, ей — беспартийному старшему инженеру Тамаре Алексеевне Перемытовой — предложили стать депутатом Московского совета. Нужно было продемонстрировать демократию; показать — то, что раньше было нельзя, теперь можно. Несколько созывов, с 1957 по 1965 год, мама работала депутатом Московского совета. Также она была секретарем жилищной комиссии Моссовета, а в то время жилищный вопрос стоял в Москве крайне остро: к нам домой иногда приходили люди, которым мама помогала. Она была бессребреницей, чрезвычайно уважаемым и честным человеком. Как только наступил пенсионный возраст, в 1965 году она вышла на пенсию. Мама прожила до 1984 года.

Всю жизнь она бережно хранила фотографии, документы, личные вещи своего отца, несмотря на скитания и переезды. Когда в 1941 году началась война, родители были эвакуированы из Москвы в Молотов. После войны они поселились в подмосковных Подлипках, потом переехали в московский район Фили. В начале 1950-х наша семья переехала на 1-ю Миусскую улицу, а в марте 1955-го мы перебрались в «сталинку» на площади Восстания (сейчас — Кудринская площадь, дом 1. — Д.Б.). Все это время мама возила с собой материализованную память о своем отце. В нашем семейном архиве даже сохранилась фотографии деда, когда он был поручиком в царской армии. Это, конечно, мамина заслуга.

О реабилитации

9 июня 1956 года тот же орган, который 18 лет назад приговорил Алексея Макаровича Перемытова к казни, Военная коллегия Верховного суда СССР, вынес постановление о его полной реабилитации, то есть признал его абсолютную невиновность в том, в чем его обвиняли и в чем они признался под пытками.

В 1956 году мне было 10 лет, моему старшему брату — 16, но мама ничего нам об этом не говорила. О том, что реабилитация произошла благодаря ее усилиям, я узнал только в 2010 году — когда изучал материалы дела дедушки в архиве ФСБ. В деле лежит мамино обращение главному военному прокурору Советской армии с просьбой о пересмотре дела Алексея Перемытова.

Тогда же она обращалась к маршалу Кириллу Мерецкову. 23 апреля 1956 года мама отправила ему письмо, в котором писала: «Очень прошу Вас, как лично знавшего отца по совместной работе, помочь в ускорении пересмотра его дела». Мерецков с июня 1924 по апрель 1932 года служил в штабе Московского военного округа под руководством Алексея Перемытова, а в 1928 году был заместителем дедушки i(Алексей Перемытов возглавлял штаб Московского военного округа с апреля 1924 года по октябрь 1928 года). Получив обращение от мамы, Кирилл Афанасьевич направил ходатайство главному военному прокурору Советской армии.

В 1956 году мама получила справку о реабилитации и фиктивное свидетельство о смерти деда — о том, что он скончался в 1942 году. Причина и место смерти в этом свидетельстве не указаны i(24 августа 1955 года вышла директива председателя КГБ при Совете Министров СССР Ивана Серова «О порядке ответов на запросы граждан о судьбе осужденных к высшей мере наказания в 30-е годы», по которой на обращения родственников казненных следовало сообщать, что их близкие были приговорены к десяти годам лагерей, но умерли в местах заключения, не дожив до освобождения. При необходимости ЗАГС даже оформлял фальшивые справки с неправильными датами смерти и выдавал их родственникам убитых).

Можете представить себе трудности советской власти в то время? В годы Большого террора родственникам казненных не говорили, что их убили, вместо этого им сообщали: «10 лет без права переписки». Десять лет прошло, и люди начали спрашивать, где их родные. Надо было что-то отвечать. Новый поток обращений от родственников убитых начался после смерти Сталина. Говорить, что тысячи людей расстреляны государством, было небезопасно для советского строя, а скрывать смерть — бессмысленно. И советская власть придумала в ответ на такие обращения выдавать официальные свидетельства о смерти на любую дату в пределах этих десяти лет. Кому-то в графе «причина смерти» писали какие-то диагнозы, кому-то ставили прочерк. Маме было важно, доказать, что ее отец не виновен в том, в чем его обвиняли. Но признания от государства в том, что оно убило ее отца, и всей правды об обстоятельствах его смерти, она не дождалась. Мама умерла в 1984 году.

Несоответствие полученного мамой фиктивного свидетельства о смерти Алексея Макаровича другим данным, которые стали известны в 1989 году, стало одним из аргументов, которые мы с братом использовали при обращении в Военную коллегию Верховного суда СССР, чтобы узнать правду о последних днях деда.

Почему важно изучать историю семьи

В 1984 году, после смерти мамы, хранителем семейного архива стал я. Мама отслеживала и собирала все книги, в которых упоминалось имя дедушки. Эти книги тоже стали частью семейного архива. В 1965 году вышел сборник воспоминаний «Маршал Тухачевский. Воспоминания друзей и соратников», который мама очень ценила. В этой книге среди сослуживцев Тухачевского упоминался Алексей Перемытов и была помещена краткая биографическая справка о нем. Датой смерти дедушки там указан 1938 год. А у нас в фиктивном свидетельстве о смерти, которое мама получила в 1956 году, был указан 1942-й. Конечно, мама обратила внимание на противоречие в датах. Поэтому, думаю, она догадывалась, что жизнь ее отца оборвалась в 1938 году. Но официального подтверждения этим догадкам мама так не дождалась.

В 1989 году мы с моим старшим братом, ныне покойным, написали обращение в Военную коллегию Верховного суда СССР — описали эту несостыковку в дате смерти дедушки. В этом обращении мы также достаточно откровенно спросили, кто его судил, почему по вновь открывшимся обстоятельствам он был реабилитирован в 1956 году, какие это обстоятельства и так далее. В общем, задали те вопросы, которые считали нужными. Ответ пришел быстро. Он был доброжелательным и вполне корректным.

Нам выразили соболезнования, впервые официально сообщили о том, что Алексей Макарович был расстрелян и что это случилось в 1938 году. Чтобы получить ответы на другие вопросы, нам рекомендовали обратиться в архив ФСБ. Но обратившись в 2010 году в архив ФСБ, я столкнулся с очень болезненным для меня моментом. Мне дали ознакомиться только с частью документов, ряд материалов мне так и не предоставили.

При работе в архиве ФСБ я даже столкнулся с тем, что в какой-то момент для меня стали закрывать ту информацию в деле, которую раньше мне уже выдали. Когда я в первый раз знакомился с делом Алексея Макаровича, я отметил что-то для себя в записной книжке, а потом понял, можно сделать копии и переписывать от руки ничего не нужно. Но когда я получил заказанные скан-копии из материалов дела, обнаружил, что кое-чего из того, что я зафиксировал, в копиях нет. Например, в протоколе была заклеена фамилия следователя. Ну это же полная глупость. В 2011 году вышла книга «Лубянка. Советская элита на Сталинской голгофе», где напечатаны рассекреченные документы. Там сообщаются фамилии следователей. Я знаю, что моего деда допрашивали некие Лукин и Петушков.

Весной 2024 года я вновь обратился в Центральный архив ФСБ. В этот раз оказались доступными некоторые, но не все документы, скрытые в 2010 году. Копии нескольких из этих документов мне отказались предоставить. Их обоснования причин отказа, на мой взгляд, некорректны. 17 июня я отправил в архив письмо, в котором обосновал, почему считаю их трактовки действующих нормативных документов ошибочными.

В 2025 году я добился допуска к одиннадцати последним листам архивного дела, которые до этого мне не показывали. Там две группы материалов: 1937-1938 годов и переписка 1956 года, связанная с подготовкой решения о реабилитации. Документы 1937-1938 годов дают некоторое представление о работе НКВД. Один из них — записка на имя начальника 5-го отдела ГУГБ НКВД с отметкой «Вручить немедленно», где сообщается, что Алексей Перемытов вместе с женой выехал из Смоленска в Москве. Документ датирован 12 февраля 1938 года… Через две недели деда арестовали.

Для меня важно получить всю информацию об обстоятельствах смерти дедушки. Потому что я хочу понимать мир, в котором живу, место моей страны в этом мире и свое место и в мире, и в стране. А для этого без знания истории не обойтись. Я достаточно рано — еще в старшем школьном возрасте — понял, что многие факты отечественной истории замалчиваются или прямо фальсифицируются. Поэтому я стараюсь находить источники информации, заслуживающие доверия. Я не приемлю отношение к историческим фактам как «выгодным» или «невыгодным». Есть один критерий — правда. Поэтому темой репрессий и политических заключенных я интересовался еще в детстве.

В 1962 году, когда я учился в девятом классе, в журнале «Новый мир» вышел «Один день Ивана Денисовича». Помню, как одноклассник сказал мне: «Видел, опубликовали рассказ Солженицына? Это как раз для тебя, твое». А однажды в качестве темы школьного сочинения я выбрал — «Десталинизация как магистральная линия задачи советской литературы». Позже, при Брежневе, эта тема опять затихла, а в конце 1980-х годов вновь стала широко обсуждаться.

Благодаря архивному исследованию «Мемориала» (общество ликвидировано судом в 2021 году, до этого объявлено иноагентом, в 2026-м Верховный суд РФ запретил деятельность движения «Мемориал», признав его экстремистской организацией) наша семья узнала, что останки Алексея Макаровича Перемытова покоятся на полигоне «Коммунарка». И в 2011 году в память о дедушке мы установили на полигоне табличку с его именем.

В 2021 году я инициировал создание статьи об Алексее Перемытове на «Википедии». А в январе 2022 года возле дома 17 на Лубянском проезде по моему обращению была установлена стальная табличка в память о дедушке проекта «Последний адрес». На самом доме установить мемориальную табличку, к сожалению, не удалось. Нынешние жильцы дома №17, где жил дед, выступили против. Хотя сейчас на этом доме установлены три крупных памятных доски о военных, которые жили здесь в разные годы, с подробным описанием их званий и заслуг. Но маленькая табличка с упоминанием столь же талантливого военного, который был безвинно арестован и казнен государством, им не нравится.

В мае 2022 года табличку с именем дедушки демонтировали вандалы. Я не сразу об этом узнал, команда «Последнего адреса» не хотела меня расстраивать, и в июне они восстановили табличку. Вскоре эта табличка тоже пропала. После этого стальную табличку решили не устанавливать, а стали устанавливать временные. С тех пор ситуация постоянно меняется. Я устанавливаю картонные таблички, через какое-то время их срывают вандалы. После десятка замен я уже сбился со счёта. Последняя табличка оказалась долгожителем — была установлена в ноябре 2025 года и продержалась до марта 2026-го.

Действия «энтузиастов», которые оскверняют и выламывают таблички, посвященные невинно убитым людям, я отношу к актам вандализма. По моим наблюдениям, сейчас происходит работа по переписыванию истории СССР, в том числе истории Большого террора.

Но мне важно передавать правду о смерти деда своим внукам, чтобы они помнили — он умер не от болезни, не от несчастного случая, а был убит палачами НКВД во исполнение приговора, утвержденного лично Сталиным и вынесенного именем Союза Советских Социалистических Республик.

У меня три внука — 11, 17 и 18 лет. Двое из них присутствовали на установке таблички «Последнего адреса». Они меня поддерживают. Однако насколько им близка эта тема и каково их личное отношение к ней, я говорить под запись для публикации не буду. Не те сейчас времена.

О смертной казни

Я противник смертной казни. Во-первых, не государством человеку жизнь дана, не государству ее и отнимать. Во-вторых, доказательство обвинений — это субъективный акт. Поэтому всегда есть вероятность допустить ошибку. В случае смертной казни исправить эту ошибку невозможно. Годы жизни, потерянные в заключении — это тоже жуткая цена за ошибку, но ее хотя бы как-то можно исправить и компенсировать. А смертную казнь — нет. Мой дед был признан невиновным всего через 18 лет после того, как его казнили. Если бы его не казнили, то теоретически он мог бы выйти на свободу в 68 лет, и я мог бы с ним общаться.

Эту утрату я прочувствовал в последнее время особенно остро. С одной стороны — история казни моего деда Алексея Перемытова — типичная история человека, попавшего в эти жернова террора. А с другой стороны, это очень личная история. Вот смотрите, мне сейчас 77 лет, у меня есть внуки. Став дедушкой, я понял, насколько важна семейная связь, как много она дает — обеим сторонам. Я от общения со своими внуками меняюсь, а они — от общения со мной. Мой другой дед, по отцовской линии, скончался задолго до моего рождения, в 1920 году. То есть казнь лишила меня деда по маминой линии, который потенциально мог бы еще долго жить. Когда я родился, Алексею Макаровичу могло бы быть всего 58 лет. Мы достаточно долго могли бы с ним еще общаться. Но я этого общения с ним был лишен, потому что его расстреляли. Для меня болезненно осознавать, что в моей жизни не было этого опыта общения с дедушкой. Остается только сохранять память о нем.