О приговоре Бориса к казни

Я был на суде, где моего старшего брата Бориса приговорили к казни. Это случилось 7 апреля 1983 года в Махачкале. После приговора Бориса поместили в одиночную камеру смертников, где он прожил два последних года своей жизни. Всё это время наша семья пыталась доказать, что Борис невиновен в хищениях, в которых его обвиняли. Мы обращались во все инстанции, от прокуратуры до первых секретарей ЦК КПСС — просили сохранить Борису жизнь, но безуспешно.

До ареста Борис был директором Ногайской заготсбытбазы Дагпотребсоюза. Из-за того, что с шерстью проводились махинации, Ногайский район не выполнял госплан. А Борис стремился работать по закону, выполнять план и отказался сотрудничать с жуликами, которые хотели забирать шерсть себе. Эти жулики попытались надавить на Бориса, чтобы он уволился, а когда он отказался, организовали против него уголовное дело. Я был спортсменом по греко-римской борьбе, пользовался в Дагестане известностью и авторитетом, у меня были связи. Но враги Бориса оказались сильнее — их контакты доходили до руководства республики (С 1967 по 1983 год главой республики, первым секретарем Дагестанского обкома КПСС был Магомед-Салам Ильясович Умаханов. — Д.Б.).

Борис до последних дней жизни верил, что в его деле разберутся и поймут, что он не виновен. Но однажды Борис предчувствовал свою гибель. Когда уголовное дело против него уже было заведено, в 1981 году он написал записку и отдал её нашему старшему брату Циткилу. В ней он написал — если меня расстреляют, установите мне памятник на могиле нашего отца и напишите “Здесь похоронен дух Бориса Азарьяевича Нафталиева”. Он понимал, что в случае казни его тело не выдадут нам.

В 1985 году Бориса расстреляли. Я сделал всё так, как он хотел — установил ему памятник на могиле нашего отца в Махачкале. Я уверен, мой брат не был страшным преступником, которого нужно было расстрелять. Но его уже не вернуть. Всё, чего я хочу сейчас, — узнать, где захоронено тело Бориса. Мне важно по-человечески перезахоронить брата или хотя бы установить памятник там, где он похоронен. Ведь мне 86 лет. Кто знает, сколько ещё я проживу.

О семье и жизни Бориса до первого ареста

У нас большая горско-еврейская семья. Коэн Авраам Агаронов i(Коэн — сословие священнослужителей в иудаизме из рода первого еврейского первосвященника Аарона. Авраам Агаронов — основатель первой горской общины в Израиле в начале XX века) — наш родной прадед по маминой линии.

Наши родители жили в Буйнакске. Отец был портным. Мама вышла за него замуж в 14 лет и родила 10 детей. Трое из них умерли в раннем возрасте, поэтому нас у родителей семеро: три девочки (Антонина, Лидия, Евгения) и четыре мальчика — Циткил, Борис (второй сын), Захар и я. В конце 1930-х семья переехала в Махачкалу. До Великой Отечественной войны Борис вместе с Циткилом помогал отцу шить и содержать семью. Когда началась война, отец и Циткил ушли на фронт. Борису тогда было 14 лет, он взял на себя работу отца, чтобы помочь маме прокормить нас в тяжелое военное время. Он был очень внимательным и заботливым сыном и братом.

В 1947 году Борис уехал учиться в Кисловодск. В 1952 году он вернулся в Махачкалу и вскоре стал работать на городском молокозаводе. Жили после войны трудно, хлеба не хватало. Молочный цех Бориса обменивался с хлебным — отдавал молочку в обмен на хлеб. Помню, как я бегал пешком к Борису на работу, чтобы забрать полученную им буханку хлеба и принести домой… Потом Борис окончил Горский государственный аграрный университет в Орджоникидзе (сейчас — Владикавказ) и начал работать в системе заготовок, стал товароведом в Кизлярском районе Дагестана.

В 1959 году Борис женился. У них с Верой было четверо детейi(Элла, Лада, Олег и Тимур). Младший сын Тимурчик родился в 1974 году, но он почти не помнит отца — в тот год как раз началась история, которая закончилась расстрелом Бориса.

Что привело к уголовному делу

Уголовное дело против Бориса завели в 1974 году, оно длилось девять с половиной лет — до 1983-го. Брата арестовывали дважды — в 1977-м и в 1983 году. После первого ареста его признали невиновным и выпустили весной 1978-го. Но его враги не остановились — дело против Бориса продолжилось. В начале 1980-х его объявили в уголовный розыск, и он был вынужден скрываться в Казахстане. В 1983 году его нашли и повторно арестовали.

Всё началось с того, что в 1969 году первый секретарь Ногайского райкома партии Нукай Арсланов (Нукай Аджиосманович Арсланов занимал пост первого секретаря Ногайского РК КПСС с 1965 по 1975 год. — Д.Б.) пригласил меня работать в Ногайскую заготконтору заведующим складом по шерсти. В Дагпотребсоюзе ему порекомендовали меня как спортсмена, члена партии и хорошего специалиста по коже и шерсти. Я был тогда обычным заготовителем в заготконторе Тарумовского района. А Борис уже несколько лет работал в системе заготовок. Я пришёл к брату посоветоваться, стоит ли мне переходить в Ногайский район. Он сказал: “Ну, иди, посмотри, как там. Если что, я тебе помогу”.

Вскоре мне предложили стать заведующим объединенных складов Ногайской заготконторы. Я ответил, что готов, но мне нужен будет помощник, потому что один я не справлюсь. Директор заготконторы сказал: “Берите себе в помощь, кого хотите”. Я снова пришёл к Борису и предложил ему перейти в Ногайскую заготконтору и работать со мной. Он согласился и стал в Ногайской заготконторе товароведом по качеству.

Позже я узнал, что большую часть шерсти Ногайского района забирал Ибрагим Магомедов — директор заготконторы Кочубеевского района. По договоренности с ним директор Ногайской заготконторы большую часть шерсти отдавал Ибрагиму в ущерб государству. Не знаю, на каких условиях Ибрагим договаривался с ним и с зоотехниками, но у него были связи, было влияние и законы ему были не страшны. Каждую весну в Кочубееi(село в Тарумовском районе Дагестана) Ибрагим устраивал праздник с шашлыками, куда приезжали руководители республики и Дагпотребсоюза.

При этом у меня с Ибрагимом были хорошие отношения. Можно даже сказать, дружеские. Однажды он спросил меня, почему я перекрыл передачу шерсти ему. Я ответил, что это требование первого секретаря райкома, чтобы шерсть оставалась в Ногайском районе, а я просто выполняю закон. На этом мы с Ибрагимом мирно завершили разговор. За первый год работы в Ногайской конторе мы с Борисом увеличили объёмы шерсти. Ибрагим к нам не лез.

В 1972 году руководитель района Нукай Арсланов уволил директора Ногайской заготконторы и предложил мне занять его место, мол, ты член партии, имеешь высшее образование. Я отказался, сказал, что я горский еврей, а директором заготконторы должен стать местный — представитель ногайского народаi(Ногайцы — тюркский народ, один из коренных этносов Ногайского района Дагестанской АССР. Общая численность ногайцев в СССР, по данным переписи 1970 года, составляла 52 тыс. человек, из них в ДАССР проживало больше 21 тыс. человек).

Но Арсланов доверял нам с Борисом и хотел видеть на этой должности кого-то из нас. После моего отказа он предложил стать директором Ногайской заготконторы Борису.

Я тогда подал заявление об увольнении — написал, что ухожу в связи с назначением моего родного брата на должность директора. Потому что у меня была материально ответственная должность и когда такую должность занимает брат директора, возникает конфликт интересов. Я перешёл работать в заготконтору другого района республики. Но вскоре у Бориса начались большие прибыли шерсти, её надо было упаковывать, отправлять на фабрики. Он не справлялся и попросил меня помочь. Мы обратились в потребсоюз, и в сезоны шерсти меня официально направляли в командировки к Борису товароведом для оказания помощи Ногайскому району. Я при этом не был материально ответственным, просто развозил шерсть по фабрикам.

При Борисе Ногайская заготбаза давала прибыли i(В 1973–1974 годах прибыль Ногайской заготконторы составила 490 тыс. рублей). В первый год, пока Борис был директором, Ибрагим его не трогал. Присматривался. Но в конце 1973 года он начал давить на Бориса и угрожать ему. Однажды я приехал к Борису домой, смотрю — во дворе сидят ребята Ибрагима. А сам Ибрагим о чём-то беседует с Борисом. Когда они вышли, Ибрагим обнял меня и говорит брату: “Борис, ну сделай, как я тебе говорю”. Борис ему отвечает: “Это решает первый секретарь. Как я, Ибрагим, пойду против закона?” Он говорит: “Чихай на закон, не бери шерсть или уходи из конторы”. Брат говорит: “А почему я должен уходить?” Вот такой разговор у них был. Но я тогда и представить себе не мог, к чему это приведёт…

В конце 1973 года во всех заготконторах республики ревизоры Дагпотребсоюза проводили проверки. Как-то я повёз Бориса и ревизора покушать в ресторан. Во время ужина ревизор сказал: “Борис, против тебя готовят нехорошие вещи. Ко мне приходил Ибрагим Магомедов, просил найти у тебя нарушения. Он уже настроил руководство республики против тебя. Сделай так, чтобы первый секретарь сам решал вопрос с Ибрагимом. А ты в это не лезь. У тебя по закону все нормально, но ты знаешь, как могут повернуть”. Я тоже уговаривал Бориса уйти от угрозы. Но брат был упрям, считал, что, раз он соблюдает закон, ему ничего не грозит.

При этом со мной Ибрагим продолжал дружить, даже приглашал к себе работать. Я ему как-то сказал: “Ты мне не друг, пока не перестанешь моему брату угрожать”. Он ответил: “Я не твоему брату угрожаю. Я угрожаю району. Это моя шерсть и забирать её должен я”.

У Ибрагима Магомедова были связи с руководством Дагестанского обкома и он смог настроить руководство ДАССР против Бориса. Кроме того брат Ибрагима Хула Магомедов был инспектором ОБХССi(Отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности и спекуляцией) МВД Дагестана. Ибрагим и его сотрудники начали писать на Бориса анонимные жалобы в госорганы о том, что якобы он проводит махинации с шерстью. И в конце 1974 года к Борису прислали уже другого ревизора. Он начал искать недостачи. В результате Бориса уволили и завели на него уголовное дело.

Первый арест, освобождение, бегство в Казахстан

Ибрагим Магомедов не собирался доводить дело до расстрела, он хотел просто убрать Бориса с должности директора заготконторы. Он обещал мне, что скоро остановит процесс и уголовное дело против Бориса закроют. Но в 1976 году Ибрагим внезапно умер у себя дома после удаления аппендицита. Неожиданная смерть Ибрагима повлияла на дело Бориса крайне отрицательно. Подельники Ибрагима, которые вместе с ним получали деньги от махинаций с шерстью, хотели их сохранить.

Дело против Бориса продолжало раскручиваться дальше, его передали в Москву. Вести дело начал старший следователь по особо важным делам МВД СССР по фамилии Стаин (Инициалы следователя Стаина “А.Д.”. Полные имя и отчество установить не удалось. На редакционный запрос МВД РФ сообщило, что не может предоставить эту информацию, сославшись на закон о хранении персональных данных. — Д.Б.). Осенью 1977 года Бориса арестовали и увезли в Москву. Следствие шло больше восьми месяцев. Все это время брата держали в Бутырской тюрьме. Стаин был настроен против Бориса, хотел во что бы то ни стало доказать его вину. Он угрожал и мне, потому что из нашей семьи я больше и активнее всех мешал Стаину, пытаясь добиться освобождения брата. Однажды, чтобы напугать меня, Стаин устроил мне допрос.

Он пообещал нашему старшему брату Циткилу и жене Бориса Вере, что устроит свидание с ним в Бутырке 26 апреля 1978 года. Стаин меня ненавидел, поэтому речи о том, чтобы я тоже был на свидании с Борисом, и быть не могло. Но я полетел вместе с Циткилом и Верой в Москву. Мы прилетели 24 апреля, сняли номер в гостинице “Будапешт”i(гостиница “Будапешт” находилась по адресу — Петровские Линии, 2). На следующее утро Циткил позвонил Стаину: “Я приехал с женой Бориса, ты обещал нам свидание”. Стаин спрашивает: “А где Саша, он же тоже приехал?” “Какой Саша?” “Который сейчас сидит и слушает, о чём мы с тобой говорим. Вот поэтому я вам не дам свидания”. Оказалось, что в самолёте нас видел подполковник, который работал в команде Стаина, и он доложил ему, что я приехал вместе с Циткилом.

Через 15 минут к гостинице подъехала черная “Волга”. В номер зашли неизвестные. Надели на меня наручники и повезли. На мои вопросы не отвечали, сказали: “Приедем, узнаете”.

Меня привезли в центральное следственное управление МВД. Завели в кабинет, где сидел Стаин. Он говорит: “Я обещал тебя посадить, я тебя посажу. Сейчас будем разбираться, кому и какие взятки ты давал”. Я говорю: “Ну хорошо”. Меня начали допрашивать так, как будто я давал взятки и проводил махинации с шерстью. В какой-то момент я отказался отвечать на вопросы. Вдруг отодвинулся занавес, оттуда вышел высокий парень и сказал: “Саша, привет. Ты что меня не помнишь? Мы же с тобой в Кирове вместе на соревнованиях по борьбе были, я к тебе ещё в гости приезжал”. Сначала я подумал, что это очередной трюк Стаина, но потом вспомнил этого парня: мы действительно дружили, когда нам было по 17 лет, его тоже звали Саша, его отец служил в КГБ. Оказалось, Саша стал полковником и начальником отдела по особо важным делам МВД, то есть был шефом Стаина.

Саша повернулся к Стаину и сказал: “Всё, твоя задача отменить допрос. Александр Нафталиев — мой товарищ по спорту. Я понял, что он не виновен”. Мы вышли на улицу. Саша рассказал, что Стаин умолял его провести этот допрос, обещал, что докажет, что я воровал шерсть вместе с Борисом. Саша сказал, что сразу узнал меня по фотокарточке в документах и что он не дал бы меня в обиду, но хотел посмотреть, как будет проходить допрос, чтобы убедиться, что я не виновен.

От него я узнал, что нам не нужно добиваться свидания с Борисом в Бутырке. Потому что Бориса скоро выпустят — первый заместитель прокурора СССР Виктор Найдёнов уже подписал приказ отпустить Бориса. Когда я вернулся в гостиницу, Циткил встретил меня со слезами на глазах — он думал, что меня уже посадили… Мы улетели в Махачкалу, ожидая, что Борис скоро выйдет на свободу.

И действительно через несколько дней Бориса освободили — первые дни до моего приезда он жил у нашего друга горского еврея Гавриила Илизароваi(Гавриил Илизаров — хирург-травматолог, заслуженный врач РСФСР, изобрел аппарат для сращения костных переломов и операций по удлинению конечностей. — Д.Б.). 29 апреля я прилетел из Махачкалы в Москву. Дня три мы с Борисом жили в гостинице “Москва”. Когда брату дали разрешение на выезд, мы улетели домой — в Махачкалу.

Директором Ногайской заготконторы вместо Бориса работал уже другой человек. Борис не мог нигде устроиться на работу, и он сглупил — начал писать обращения о том, что его уволили незаконно и что ему должны снова дать работу в Ногайской заготконторе.i(В материалах дела есть обращение приговорённого к казни Бориса Нафталиева в Верховный суд РСФСР и Верховный суд СССР. Пытаясь доказать предвзятость и необъективность Верховного суда ДАССР, Борис приводит в качестве примера свою попытку восстановиться: “Полтора года длилась волокита по восстановлению меня на работе. <…> Несмотря на решение народного суда Ногайского района о немедленном восстановлении меня на работе в должности товароведа как незаконно уволенного <…> председатель Верховного суда Дагестана <…> добился отмены этого решения”. С 1970 по 1995 год председателем Верховного суда ДАССР был Авадзи Омаров. — Д.Б.).

Тем, кто был в команде скончавшегося Ибрагима и продолжал получать деньги через махинации с шерстью, возвращение Бориса в заготконтору было совсем не нужно. Они продолжили бороться с ним, уголовное преследование брата продолжилось. Бориса объявили в уголовный розыск. Я помог ему выехать в Казахстан, там он жил не под своим именем. Следователи из команды Стаина искали его — они даже вышли на наших дядь в Воронеже и в Астрахани с вопросом — знаете ли вы, где находится ваш племянник Борис Нафталиев. Я на связь с Борисом не выходил, чтобы не подвергать его риску.

Однажды меня разыскал кумык из Казахстана — сказал, что его направил Борис передать детям подарки и мне письмо. Кумык рассказал, что работает на фабрике по выделке шкур, которую Борис открыл, что у брата всё хорошо, он шьёт шубы и дублёнки. Борис передал просьбу — чтобы я и его жена Вера приехали встретиться с ним в Астрахань. Вера ехать отказалась, сославшись на свадьбу родственника. Я поехал один. Начальник вокзала в Кизляре был моим другом, он помог мне тайно проехать на поезде и встретиться с Борисом в Астрахани. Мы долго говорили, он хотел, чтобы я приехал к нему на фабрику в Казахстан, занял там должность директора. Я ему сказал: “Борис, не делай глупостей! Если я к тебе приеду, через неделю, месяц или два нас обоих найдут. За мной и всей семьей следят, потому что тебя продолжают искать”.

Но Борис так соскучился по жене и детям, что уговорил их к нему приехать. Они начали выезжать в Казахстан. Так следователи вышли на след брата.

Смертный приговор, последнее свидание, расстрел

Бориса арестовали в Казахстане в 1983 году и доставили в Дагестан. Он свою вину отрицал, говорил, что он не замешан в махинациях, что заготовители его оговорили.

Дело в том, что пока Борис был в розыске, заготовителей, которые работали под его руководством в Ногайской заготконторе, уже осудили. Стаину нужны были их показания против Бориса, потому что иначе он не мог доказать его вину. Заготовители проводили мелкие махинации при продаже шерсти, о которых Борис не знал. Стаин шантажировал их этим, пугал, что посадит их надолго, предлагал им оговорить Бориса взамен на то, что они получат всего 2-3 года тюрьмы. Но Стаин их обманул. Когда заготовители по глупости подписали то, что он просил, оговорив и себя, и Бориса, им дали сроки от 10 до 15 лет. Поэтому на суде все заготовители отказались от показаний, которые дали на следствии, сказав, что их обманул следователь Стаин. Но было уже поздно.

7 апреля 1983 года состоялось заседание Верховного Суда ДАССР. Прокурор попросилi(По данным материалов дела, прокурором выступал Юсуп Гусейнович Каландаров) дать Борису 15 лет тюрьмы, но судья Хавчаев (Абдул Абдурагимович Хавчаев был судьёй Верховного суда Дагестанской АССР с 1973 года. С 1983 по 2000 год он руководил Советским районным судом Махачкалы, в 2000 году был назначен первым заместителем председателя Верховного Суда Дагестана. Ушёл из жизни 1 апреля 2023 года — Д.Б.) приговорил моего брата к расстрелу. Если бы действительно была недостача, то должны были посадить заведующего складом и главного бухгалтера, но их не посадили. Под расстрел отправили только одного человека — Бориса.

Когда судья приговаривает тебя к расстрелу, конечно, нужны немалые усилия, чтобы не сорваться. Но Борис сдержался. Единственное, что он сказал: “Меня расстреливают за то, что я защищал закон и действовал в интересах Ногайского района. А те, кто нарушал закон — на свободе. Вы потолок, но есть еще и крыша. Есть надежда на правительство Советского Союза”.

После приговора начались два года жизни Бориса в камере смертников. Два года наших бесконечных обращений ко всем, к кому только можно. В письмах к нам Борис подробно описывал, что и кому нужно написать, чтобы доказать, что он не виновен. У меня до сих пор хранится целая стопка этих обращений…

Борис отправил кассационную жалобу в Верховный Суд РСФСР на несколько сотен страниц. Он подробно описал там и причину конфликта с Ибрагимом Магомедовым, и то, что следователь Стаин “слепил” дело. Борис подчёркивал, что заготовители отказались от данных на следствии показаний, проводил цифры и документы, которые доказывали, что он не занимался хищением и как директор Ногайской заготконторы, напротив работал на увеличение прибыли и получал премии за хорошую работу. Он верил, что смертный приговор отменят, потому что он не виновен.

Меня тогда поддержали друзья. Народный артист РСФСР Айгум Айгумов, академик Рашид Аскерханов, Саид Амиров воевали вместе со мной за моего брата. Я также дружил с Ризваном Каримовымi(Ризван Алирзаевич Каримов с 1977 по 2000 год — главный врач Махачкалинского роддома №2), братом Магомеда Каримова — члена Верховного Суда РСФСР, куда мы обратились, чтобы обжаловать смертный приговор Верховного суда Дагестана. До заседания Магомед Каримов посмотрел дело и сказал, что отпустить Бориса на свободу не получится, — при нём заготовители обманывали чабанов, покупали шерсть дешевле, а это мошенничество. Но Каримов уверял, что Бориса не за что приговаривать к казни и смертный приговор должны отменить. По прогнозу Каримова, брату должны были дать тюремный срок.

Заседание Верховного Суда СССР прошло в сентябре 1983 года. Неожиданно для нас судебная коллегия проголосовала за расстрел Бориса… После суда я остался ждать на улице, чтобы переговорить с Магомедом Каримовым и понять, почему так произошло.

Он вышел, чуть не плача, и сказал: “Мне очень жалко Бориса, но против него задействованы большие ресурсы. Перед началом заседания, в судебной коллегии заменили двух народных заседателей — посадили двоих кгбшников, которые проголосовали против отмены высшей меры наказания Борису. Я не согласен с приговором, но я не мог отказаться его подписать. Иначе могут подставить и меня”.

Членом президиума Верховного Совета СССР был Расул Гамзатовi(Расул Гамзатов — писатель, народный артист Дагестанской АССР. В 1962–1989 годах был депутатом Совета Союза Верховного Совета СССР от Дагестанской АССР, в 1980-1990-й — заместитель председателя президиума Верховного Совета Дагестанской АССР). До заседания и после вынесенного приговора наша семья и мои друзья обращались к нему, просили его выступить на суде в защиту Бориса, сказать, что у него четверо детей, что он не заслужил смертной казни.

Каждый месяц я приезжал к брату на свидание вместе с его женой, детьми и нашим родственниками. Договаривался с сотрудникам тюрьмы, чтобы время наших свиданий не ограничивали и можно было передавать Борису еду, которую он просил.

Сидя в тюрьме, Борис скучал по семье, беспокоился за детей и писал о том, что идёт фабрикация дела. Свои доводы он изложил в кассационной жалобе. Но они игнорировались. Помню наше последнее с Борисом свидание. Мы долго говорили. Даже тогда Борис был уверен, что надежда есть. Он верил, что его невиновность будет доказана.

Я уехал от него в ночь 10 мая. Вернулся в Краснодар, где тогда работал. 11 мая Бориса посадили на поезд и повезли в Новочеркасск — там находилась тюрьма, где приговоры приводили в исполнениеi(Имеется в виду Новочеркасская тюрьма в Ростовской области — одна из шести пересыльных тюрем СССР, оборудованная для приведения в исполнение смертных приговоров. В 2003 году тюрьму перепрофилировали в СИЗО №3 “Красная горка”). Об этом сообщили моим сёстрам Лиде и Тосе. Они тут же наняли такси и поехали за поездом. Во время остановки поезда Лида подошла к одному из проводников и убедилась, что в поезде есть приговоренные к расстрелу. Двери в вагонах были открыты и сёстры начали кричать “Боря! Боря!” Они услышали его голос: “Да, да! Кто это? Тося, Лида?” После этого поезд уехал, но сёстры убедились, что Бориса собираются расстрелять.

О том, что Бориса увезли на казнь, мне сообщила моя жена. Я срочно выехал в Новочеркасск, к утру уже был на месте. Встретился там с сёстрами, они плача, всё мне рассказали. Я кинулся узнавать информацию о Борисе. В Новочеркасской тюрьме, куда его доставили, со мной не хотели общаться, все отрицали.

Тогда я решил обратиться к полковнику, заместителю министра МВД Ростовской области Ивану Геогиевичуi(Подтвердить имя и установить фамилию замминистра не удалось. На запрос редакции Министерство внутренних дел РФ сообщило, что эти сведения составляют государственную тайну), с которым я был знаком через своего друга Саида Амирова (Саид Амиров — бывший мэр Махачкалы. В 2015 году приговорён к пожизненному лишению свободы по обвинению в заказном убийстве следователя Арсена Гаджибекова. — Д.Б.). Я поехал в Ростов-на-Дону, нашёл там Ивана Георгиевича, объяснил ему ситуацию и привёз его в Новочеркасскую тюрьму. Он вызвал одного старшего лейтенанта и сказал мне: “Вот этот парень узнает, здесь ли Борис, и всё расскажет тебе”. Потом обратился к нему: “Если хочешь получить повышение в должности, сделай то, что я сказал”. Старший лейтенант сказал, чтобы я ждал его в 12:00 возле здания тюрьмы. В назначенное время он вышел, я двинулся следом за ним.

Мы отошли от тюрьмы и подошли к обрыву. Сначала лейтенант не хотел ничего говорить. Тогда я сказал: “Я привёз к тебе твоего шефа. Сейчас я пойду и скажу ему, что ты мне ничем не помог. Да и представь себя на моем месте — если бы твоего брата собирались расстрелять, и ты бы ко мне обратился… Просто скажи открыто, что будет с моим родным братом”.

Он задумался и сказал:

— На меня не смотри. Отвернись и просто слушай. Раньше, когда людей привозили на расстрел, было так. В первый день приговорённый отдыхал в комнате, где всё мягкое и где он не может себя убить. На второй день ему дают документы, где написано, в чём его обвиняют. Иногда делали так: приговорённого к казни сажали в лифт, и до 1 этажа он доезжал уже мертвым. Лифт открывали и забирали оттуда тело. Потом делали так: приговорённого выводили, он шёл по коридору без наручников. В этот момент в определённом месте в него стреляли сразу четверо — два с одной стороны, два с другой. Он падал на специальный постамент. Постамент опускался вниз. Труп забирали, постамент возвращался на место”.

— А сейчас как?

— А сейчас делают так: в 2-4 часа ночи или 5 утра приходят в камеру и сообщают: “Нафталиев Борис Азарьяевич, расстрел”. Забирают его и уезжают. Через четыре дня вашего брата не будет.

Через несколько дней я с родственником решил приехать из Краснодара в Новочеркасскую тюрьму, чтобы узнать, что происходит с Борисом. Это было 25 мая 1985 года. Перед тем, как выезжать, позвонили домой в Махачкалу. От родных мы узнали — как раз в этот день, 25 мая, в “Дагестанской правде” вышла короткая заметка о том, что приговор Борису привели в исполнение…

В свидетельстве о смерти Бориса написано, что он умер 16 мая 1985 года. Значит, старший лейтенант сказал правду: Бориса привезли в тюрьму 12 мая, а ровно через четыре дня его убили.

Как дело Бориса повлияло на его семью

Наш отец, к счастью, не застал казни Бориса, он умер 1 февраля 1978 года. Мать скончалась 12 октября 1983 года, вскоре после того, как узнала, что Бориса приговорили к расстрелу. Мы от неё это скрывали и добивались отмены приговора. Но кто-то из знакомых пришёл к матери домой, когда никого из нас не было, и начал выражать соболезнования — то ли по незнанию, то ли намеренно… После этого у матери началось помешательство. Мой друг академик Рашид Аскерханов осмотрел её и сказал, что она долго не проживёт — от стресса у неё в голове произошёл разрыв сосудов.

Из-за того, что мы писали обращения в госорганы, на нас выходили кгбшники. Меня не раз вызвали на допрос как свидетеля и спрашивали: “Зачем вы оговариваете честного человека Ибрагима Магомедова? Отвечайте, пока мы вас не посадили”. Мою сестру Лиду тоже таскали на допросы, спрашивали, почему я пишу неправду в обращениях. Она отвечала “А где доказано, что мой брат написал неправду. Разве вы провели нормальное следствие?”.

Были проблемы и с работой. Старшая сестра Антонина работала официанткой в ресторане “Лезгинка” в Махачкале. На руководство ресторана надавали и заставили её уволить. Сестрёнку Лиду, которая работала в Дагпотребсоюзе, понизили до обычного инженера. Другую нашу сестру Женю, которая вместе мужем работала инженером на заводе им. Гаджиева, тоже потребовали убрать. Кто именно требовал, нам, конечно, не говорили. Думаю, что давило руководство республики.

Сам Борис после выхода из Бутырки в 1978 году и увольнения с должности директора Ногайской заготконторы тоже не мог никуда устроиться, а нужно было зарабатывать деньги. Наш старший брат Циткил работал в одном учреждении начальником по строительству и взял Бориса к себе инженером по надзору. Из-за этого через горком партии Циткила исключили из КПСС и потребовали сдать партийный билет, хотя он был ветераном войны и членом партии с 1943 года. А Бориса уволили. Я единственный, кого тогда почти не тронули. Вероятно, из-за того, что я был в Дагестане известным спортсменом и дружил со многими влиятельными людьми. Однако я тоже столкнулся с увольнением. В 1978 году, вскоре после освобождения Бориса из Бутырки, Дагпотребсоюз потребовал меня уволить из Ногайской заготконторы —- сказали, чтобы я выбрал любую другую заготконтору, но в Ногайской не работал.

В наших домах проводились обыски. Изъятые тогда мои спортивные награды, удостоверения и грамоты мне так до сих пор и не вернули. Это было самое настоящее давление на всех.

Позже я отомстил тем, кто душил нашу семью, многим врагам моего брата тайно сделал подлость. Я наказал их и за Циткила, ветерана войны, у которого забрали партбилет, и за моих сестер, и за убитого Бориса. Рассказывать подробности — я не буду.

О сохранении памяти и желании перезахоронить Бориса

Я хочу перезахоронить брата рядом с нашим отцом. Но я не знаю, где он похоронен. В 2015 году мы с Циткилом отправили обращение в Верховный суд РФ для пересмотра уголовного дела посмертной реабилитации Бориса. Но получили отказ.

Я хочу, чтобы мне хотя бы показали, где захоронен Борис и разрешили поставить там памятник. В моей памяти Борис всегда живой. Мы с ним всегда были очень близки, у нас совпадали представления о жизни.

Материалы дела и письма, написанные Борисом в тюрьме, хранятся у меня. Кроме меня его дело мало кого интересует. Жена Бориса после его казни уехала из Махачкалы, купила дом в Пятигорске. Дочери и сыновья выросли, завели свои семьи. Элла и Лада живут в Москве. Старший сын Олег — в Пятигорске, младший Тимур — вместе с женой в Израиле. Когда я в семейном чате написал, что собираюсь к вам на интервью и попросил отправить фотографии, откликнулись только моя сестра Женя и младший сын Бориса Тима.

Дело Бориса шло мучительно и больно для меня. И эта боль осталась со мной на всю жизнь. А дети Бориса не могли её прочувствовать, потому что были тогда слишком малы. Лада и Эмма почти не помнят отца, а на старших детей влияние оказывала жена Бориса Вера. Но я не хочу говорить об этом. Они моя родная кровь, и я не имею права их критиковать. Я ведь правильный человек. Я всегда говорю, что все родственники хорошие. Все живут по своим понятиям, по своему разуму. Я молюсь за каждого из них.

Даже врагам нельзя желать плохого. Как говорил Циткил: хорошим — хорошо, плохим тоже, только по заслугам.

Об институте смертной казни

— Смертная казнь как вид наказания, на Ваш взгляд, допустима?

— Я против того, чтобы людей казнили несправедливо, по решению бандитских группировок. Так, как убили моего брата. Но есть те, кто заслуживает смертной казни.

— То есть Вы считаете, что в России должна применяться смертная казнь?

— В целом я против смертной казни. Но за некоторые преступления, считаю, нужно расстреливать. За убийства, изнасилования, измену родине.

— Вы считаете, что Вашего брата казнили по сфальсифицированному делу. Как Вы думаете, нет ли рисков того, что в странах, где применяется смертная казнь, против невиновного человека точно так же могут быть сфабрикованы доказательства, например, умышленного убийства?

— Моего брата казнили несправедливо. А я говорю только о настоящих убийцах и насильниках, чья вина на сто процентов доказана. Убийца лишает жизни другого человека. Он не имеет права забирать чужую жизнь, он не Бог, чтобы забирать у другого человека жизнь. Если этот человек плохой, то и накажет его всевышний.

— В том, что Вы говорите, есть некое противоречие — ведь убийцу тоже накажет всевышний. Зачем его казнить?

— Эти люди неисправимы, они будут продолжать совершать преступления, если их не уничтожить.

— Можно изолировать их от общества, например, посадить на пожизненный срок.

— Он этого недостоин. Если он лишил человека жизни, зачем содержать его и расходовать на него деньги?

— Чтобы не брать на себя грех и не продолжать на Земле цепочку убийств.

— Грех — это убивать порядочного нормального человека. Я считаю, что мы созданы Богом для того, чтобы быть людьми, не убивать друг друга, не воевать, а создавать прекрасное. Я за то, чтобы все люди любили и уважали друг друга. Но те, кто убивает других, для меня нелюди. Каждый, кто идёт на умышленные преступления, должен быть наказан.