Сохранить или отменить смертную казнь? Этот вопрос волнует российское общество в начале XX века. Революция 1905 года, всплеск политического терроризма, волнения в деревнях, стачки на предприятиях и железных дорогах вызвали реакцию правительства Российской империи — новости о расстрелах и повешениях становятся регулярными. Активное применение государством смертной казни повлекло за собой протест и негодование многих ученых и общественных деятелей.

В 1908 году взволнованный очередной новостью о повешении крестьян Лев Толстой садится за написание очень личного и эмоционального текста — «Не могу молчать», который стал манифестом о недопустимости смертной казни как акта убийства человека человеком.

Из-за цензуры эта статья не была опубликована в императорской России полностью. Однако отдельные фрагменты манифеста Толстого распространили десятки газетi(Фрагменты статьи были напечатаны 4 июля 1908 года в нескольких изданиях, в том числе в газетах «Русские ведомости», «Слово», «Речь», «Современное слово». Все издания, напечатавшие их, были оштрафованы. Полностью текст «Не могу молчать» вышел в России только через десять лет, в 1917 году, под редакцией Всеволода Срезневского в издании Толстовского музея в Петрограде.). Этого оказалось достаточно, чтобы слова всемирно известного писателя, адресованные представителям российской власти, вызвали большой резонанс.

В годы борьбы царского правительства с революционными настроениями вместе с Толстым за полную отмену высшей меры наказания открыто высказывались многие его современники. Государственная дума дважды обсуждала проект закона об отмене смертной казниi(Проект этого закона был принят 19 июня 1906 года первой Государственной думой, позднее — второй Государственной думой. Однако в обоих случаях Госсовет его не утвердил.), публицисты, писатели, юристы, философы, историки приводили доводы о несовместимости этого наказания с принципами цивилизованного и гуманного государства. В начале ХХ века в России выходит множество исследований, эссе, статей, сборников, посвященных проблеме смертных приговоров.

О том, насколько в 1917 году идея отмены смертной казни была популярна среди населения, можно судить по демонстрациям в поддержку австрийского социалиста-революционера Фридриха Адлера. В 1916 году Адлер застрелил министра-президента Австрии графа Карла фон Штюргка. В мае 1917 года суд в Вене вынес ему смертный приговор. Социалистические партии России использовали это решение суда, чтобы провести митинги против смертной казни и против войны, в которой Россия участвовала с 1914 года. На улицы вышли тысячи людей. Например, в Томске на демонстрацию под лозунгами: «Долой смертную казнь», «Привет тов. Адлеру», «Война — войне», «Да здравствует мир без аннексий и контрибуций», «Мир хижинам — война дворцам» — вышли 8 тыс. человек. А местное народное собрание не без гордости за передовое решение Временного правительства об отмене смертной казни в России распространило в прессе следующее сообщение: «Томский губернский исполнительный Комитет протестует с глубоким негодованием против акта смертной казни, позорящего все человечество и отвергнутого Российским Временным Правительством»i(Позже суд заменил Адлеру смертный приговор на 18 лет заключения).

Впрочем, жизнь без смертной казни в стране продлилась недолго. Всего четыре месяца. Чтобы держать под контролем ситуацию на фронте, 12 июля Временное правительство восстановило смертную казнь в годы войны для военнослужащих и для шпионов. Казнь могла назначаться военно-революционными судами «за некоторые тягчайшие преступления», например: за сдачу в плен без сопротивления, побег, военную или государственную измену, умышленное убийство, изнасилование, разбой в районах расположения армий. Всего в постановление вошло более 20 составов преступлений.

В архивах сохранилась стенограмма речи главы Временного правительства и военного министра Александра Керенского на открытом Государственном совещании в Москве 12 августа. Во время выступления Керенский упомянул, что два месяца назад он частично восстановил смертную казнь для военнослужащих за дезертирство и неудачи на фронте. Раздавшиеся в зале одобряющие аплодисменты он прервал словами: «Как можно аплодировать, когда идет вопрос о смерти? Разве вы не знаете, что в этот момент и в этот час была убита частица нашей человеческой души. Но если будет нужно для спасения государства, если голос наш, предвещающий великие испытания, не дойдет до тех, кто в тылу развращает и разнуздывает армию, мы душу свою убьем, но государство спасем».

Возвращение смертной казни вызвало протесты, движение за ее отмену приобрело всенародный размах. 28 сентября 1917 года Временное правительство заморозило применение высшей меры наказания «до особого распоряжения». Через месяц в стране произошла Октябрьская революция, а вслед за ней — Гражданская война.

После вооруженного переворота большевиков и свержения Временного правительства 26 октября 1917 года под председательством Владимира Ленина состоялся II Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов. Чтобы заручиться поддержкой населения, противопоставить себя царскому режиму и правительству Керенского, большевики заявили о других принципах жизни нового советского государства. Одними из первых были приняты Декрет о мире и Декрет об отмене смертной казни на фронте, которые отвечали запросам общества.

Но вскоре риторика новой власти поменялась. Уже через десять дней после переворота на первой полосе «Известий ЦИК» вышла статья «Террор и Гражданская война», объясняющая необходимость террора и критикующая тех, кто выступает против насилия.

Главным идеологом проведения «беспощадного массового террора» был Ленин. Он нередко критиковал однопартийцев за то, что они «чересчур добродушны», и давал распоряжения о том, как повысить эффективность смертной казни.

Эти далекие от гуманизма идеи находили развитие в действиях новой власти. В конце 1917 года создаются революционные трибуналы и ВЧК — Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией, саботажем и спекуляцией во главе с Феликсом Дзержинским. После наступления германской армии на фронте новая власть прямо заявляет: смертная казнь разрешена. 21 февраля 1918 года Совет народных комиссаров принимает декрет «Социалистическое отечество в опасности!», в котором сообщается о переходе к чрезвычайным мерам и предоставлении ВЧК права расстреливать на месте, вне суда за довольно широкий круг преступлений.

Уже через пять дней, 26 февраля 1918 года, по специальному постановлению коллегии ВЧК были расстреляны грабители — самозваный князь Константин Эболи де Триколи и его сообщница Франциска Бритт, которые под видом сотрудников ВЧК проводили у граждан «обыски», забирая деньги и украшения.

На следующий день в «Правде» вышло краткое сообщение от ВЧК: «По постановлению комиссии известные грабители кн. Эболи (Триколи) и Франциска Антоновна Брикки расстреляны комиссией за организацию целого ряда грабежей и участие в вооруженном сопротивлении отряду комиссии».

Одной из самых известных внесудебных казней стал расстрел царской семьи и их приближенных в Екатеринбурге в ночь на 17 июля 1918 года. По официальной версии, решение о расстреле вынес исполкомом Уралоблсовета. Однако многие историки считают, что фактически его приняла центральная власть, а исполком просто взял это решение на себя. Это подтверждает дневник Льва Троцкого. Судя по его воспоминаниям, решение о внесудебном расстреле семьи Романовых, включая 13-летнего ребенка, царевича Алексея, приняли Ленин и Свердлов.

16 июня 1918 года Наркомюст РСФСР наделяет революционные трибуналы правом назначать любую меру наказания, в том числе расстрел. В это время усилилась и карательная деятельность ВЧК. Тройки чрезвычайных комиссий могли решать вопрос жизни людей, руководствуясь собственным «революционным правосознанием». По словам консультанта спецпроекта, исследователя, эксперта в области экономических преступлений Павла Григорьева, «революционное правосознание» в раннем советском государстве не только официально признавалось инструментом правового регулирования, но зачастую могло иметь большую юридическую силу, чем формальные нормы.

Первым таким судебным смертным приговором в истории советской власти считается расстрел адмирала Алексея Щастного, командующего Балтийским флотом. Спасая 236 судов от захвата немецкими и финскими войсками во время Первой мировой войны, Щастный рискнул вывести флот через нерастаявший лед Финского залива в Кронштадт вопреки указанию Льва Троцкого и других большевистских лидеров, которые приказывали взорвать корабли. Успешная операция получила название «Ледовый поход». Это укрепило авторитет адмирала Щастного среди моряков Балтийского флота. Они приняли резолюцию с требованием — «всю власть по обороне и управлению Петроградским округом вручить морской диктатуре Балтийского флота». Троцкий лично арестовал Алексея Щастного и выступил на судебном процессе единственным свидетелем и прокурором. Обвинение звучало так: «…совершая героический подвиг, тем самым создал себе популярность, намереваясь впоследствии использовать ее против Советской власти». После ареста Щастного направили в Таганскую тюрьму.

В начале 1920 года, когда армии белых генералов были разгромлены и победа большевиков в Гражданской войне уже ни у кого не вызывала сомнений, заигрывая с общественным мнением, советская власть отменила смертную казньi(Постановление «Об отмене применения высшей меры наказания (расстрела)» принято 17 января 1920 года). Но уже через четыре месяца казнь вернули — в мае вышло постановлениеi(Постановление ВЦИК И СТО «Об объявлении некоторых губерний на военном положении» от 11 мая 1920 года), которое допускало расстрел на территориях, находящихся на военном положении.

После окончания Гражданской войны и создания нового государства — Союза Советских Социалистических Республик — большевики начинают формировать свою юрисдикцию. В том числе регламентируется процедура смертной казни. Если в Российской империи приговоренных к смерти расстреливали или вешали, то советское государство в качестве способа казни выбирает расстрел — как наиболее быстрый способ массового избавления от нежелательных элементов.

Обычно захоронение казненных проходило двумя способами: либо после расстрела в здании НКВД тела передавали директору кладбища вместе со служебной запиской, либо захоронением занималась непосредственно расстрельная команда. По данным историка Алексея Теплякова, первое описание правил захоронения казненных содержится в специальном распоряжении Верховного трибунала ВЦИК 1922 года.

Впрочем, по данным Алексея Теплякова, для 1920-х годов характерно небрежное отношение к официальной процедуре захоронения. Например, зимой рыть могилы в Сибири было непросто. Известны случаи, когда чекисты ленились и сбрасывали тела в реки. В 1924 году вышел секретный циркуляр Наркомюста РСФСРi(Орган исполнительной власти в Совете народных комиссаров РСФСР, отвечающий за правосудие.), который обязывал прокуроров губерний следить за «правильностью приведения в исполнение приговоров». Запрещалось применять мучительные для осужденного способы исполнения приговора, снимать с тела убитого одежду и обувь, проводить казнь публично, выдавать тела казненных кому-либо. Хоронить казненных следовало «без всякого ритуала и с тем, чтобы не оставалось следов от могилы».

В новой советской системе практика исполнения казней засекречивается. Близким казненного отказывались выдавать не только тело их родственника и данные о месте его захоронения, но и официальные документы о смерти.

В 1920−1926 годах в Москве, по данным правозащитника, исследователя советских репрессий Арсения Рогинского, тела расстрелянных хоронили на кладбище Яузской больницы. С октября 1926-го в течение почти десяти лет местом захоронения казненных было Ваганьковское кладбище. Придя к власти, большевики выступили против традиционных захоронений и начали агитировать за кремацию.

В УК и в других юридических документах СССР этого периода расстрел называется «высшей мерой социальной защиты» и «исключительной мерой охраны государства трудящихся». Кроме того, советская власть называла смертную казнь временной мерой наказания, которая необходима для строительства нового государства и очищения страны от чуждых классовых элементов. Поэтому смертная казнь не была включена в систему уголовных наказаний и прописывалась в отдельной статье кодекса.

Если во время Гражданской войны советская власть делала ставку на ВЧК, то теперь «главным боевым отрядом» Ленин называет именно Нарком юстиции, который формировал законы нового государства. Особое воспитательное значение Ленин придавал показательным открытым судебным процессам.

Чтобы судьи принимали нужные руководству страны решения, необходимо было создать отдельную систему контроля. В ноябре 1924 года при Политбюро ЦК ВКП(б) появилась секретная Комиссия по судебным делам, куда вошли Дмитрий Курский, Валериан Куйбышев и Феликс Дзержинский. Комиссия выносила решения по расстрельным делам, а Политбюро их утверждало.

Одним из самых громких и показательных процессов, который рассматривался на заседаниях Политбюро, стало Чубаровское дело 1926 года. За групповое изнасилование 20-летней девушки в Ленинграде в Чубаровском переулке на скамье подсудимых оказались 28 человек. Подобные преступления случались и раньше, но именно этот случай возмутил общество и оказался наиболее резонансным. Дело быстро приобрело политический характер: чтобы снять с государства ответственность за разгул уличной преступности после революции, советская власть через прессу преподносит преступление как «гнилое наслоение прежних лет» i(Цитата из статьи, вышедшей в газете «Гудок» 20 октября 1926 года). На суде общественный обвинитель активно подчеркивал политический ущерб, который преступники нанесли советской власти: «Чубаровское дело вызывает радость у тех, кто за границами Советского Союза видит в каждом таком явлении доказательства неустойчивости, недолговечности советского режима». В советских газетах выходят требования рабочих приговорить «чубаровцев» к казни.

Юридический казус заключался в том, что для смертного приговора недостаточно было квалифицировать преступление как хулиганство или изнасилование. Наказания за изнасилование, как и за другие преступления против личности в СССР, были весьма мягкими. По УК 1922 года изнасилование каралось сроком от трех лет лишения свободы, при этом каждый восьмой обвиняемый по этой статье получал условный срок. Поэтому чубаровцам «пришили» 76-ю статью УК, предусматривающую смертную казнь, а именно — участие в бандах и подрыв «основ советского правопорядка». Пять преступников были расстреляны по решению суда, остальные получили различные сроки.

Так в советской России был создан прецедент, который позволял «дотягивать» практически любое дело до преступления против государства и до высшей меры наказания, если на то была политическая воля. Кроме того, по словам историка Дмитрия Асташкина, именно Чубаровское дело легло в основу технологии пропаганды смертной казни в прессе — когда газетчики создавали такой эмоциональный накал, что с какого-то момента граждане начинали требовать казни обвиняемых.

Эта технология получила развитие в конце 1920-х — когда по всей стране под предлогом борьбы с вредительством прокатилась целая серия сфальсифицированных дел против инженеров. Масштабная политическая кампания против «инженеров-вредителей» началась в 1928 году с суда над специалистами, работающими в Шахтинском районе Донбасса. Процесс, известный под названием «Шахтинское дело» i(официальное название: «Дело об экономической контрреволюции в Донбассе»), стал первым выдуманным ОГПУ показательным процессом над инженерами.

Шахтинское дело было столь важно для власти, что 2 марта 1928 года была создана особая комиссия Политбюро, которая занималась только этим судебным процессом. В комиссию вошли председатель СНК СССР Алексей Рыков, нарком рабоче-крестьянской инспекции Георгий Орджоникидзе, генеральный секретарь ЦК Коммунистической партии Иосиф Сталин, члены Политбюро Вячеслав Молотов и Валериан Куйбышев. Также под Шахтинский процесс была создана подкомиссия в составе Сталина, Молотова, Куйбышева, Николая Бухарина и Николая Янсона, которая подготовила текст сообщения о раскрытии «контрреволюционного экономического заговора». Этот текст вышел за подписью прокурора Верховного суда СССР Петра Красикова 10 марта 1928 года в газете «Правда».

По мнению историков, сфабрикованные процессы против инженеров нужны были власти, чтобы отвлечь недовольное население от индустриальной гонки и списать неудачи СССР в промышленности на деятельность внутренних и внешних врагов. Направить протестный активизм рабочих в нужную сторону активно помогала пресса. Официально суд еще не вынес решение по Шахтинскому делу, но газеты, формируя общественное мнение, уже выпускали материалы, в которых обвиняемые назывались преступниками, а никогда не существовавшая «тайная контрреволюционная группа», якобы финансируемая из «заграничных центров», преподносилась как доказанный факт.

Шахтинский судебный процесс проходил в Колонном зале московского Дома Союзов с 18 мая по 6 июля 1928 года. Идеально реализовать придуманный советской властью сценарий не удалось — из 53 подсудимых 23 человека так и не признали свою вину. По приговору суда 9 июля были расстреляны пять человек i(Заведующий подотделом механизации «Донугля» Николай Горлецкий, инженер треста «Транспорткопи» Семен Будный, инженер проектного отдела Управления наземного строительства Николай Кржижановский, техник-консультант по экспорту антрацита в Париже Авраам Юсевич, заведующий эксплуатацией Несветаевского рудоуправления Николай Бояринов.), четверо были оправданы, четверо приговорены к условным срокам, остальные — к срокам от одного года до десяти лет с поражением в правах.

После Шахтинского процесса охота на «инженеров-вредителей» продолжилась. В мае 1929 года по решению Коллегии ОГПУ были расстреляны предприниматель Николай фон Мекк и горные инженеры Петр Пальчинский и Александр Величко — по обвинению в деятельности тайной антисоветской организации «Союз инженерных организаций», которая никогда не существовала и была выдумана ОГПУ.

В конце 1930 года в Москве прошел еще один сфабрикованный процесс — по делу «Промпартии»i(полное название «Дело контрреволюционной организации Союза инженерных организаций (Промышленной партии)»). По уже отработанной схеме, примерно за месяц до начала судебного разбирательства советская пресса начала сообщать гражданам о раскрытии нового заговора: группа ученых и инженеров занималась шпионажем и вредительством, чтобы создать экономический кризис и свергнуть Советы для начала французской интервенции.

Все восемь фигурантов дела «Промпартии» под пытками признали себя виновными. Во время суда в Колонном зале бывшего Дворянского собрания в присутствии сотен зрителей они сознавались в преступлениях, которые придумали для них следователи. В итоге председатель специального присутствия Верховного суда Андрей Вышинский зачитал приговор — трое приговорены к десяти годам лагерей, пятеро — к расстрелу. Фигуранты дела публично признали свою вину и связи с иностранными государствами, поэтому цель советской власти была достигнута и позже казнь всем пятерым заменили на десять лет заключения i(Двое из них — Николай Чарновский и Сергей Куприянов — были расстреляны в годы Большого террора. Всего по делам, связанным с «Промпартией», были арестованы больше 2 тыс. человек).

Показательных судебных процессов над «инженерами-вредителями» могло быть и больше, если бы все обвиняемые признавали себя виновными. Но многие дела следователи и чекисты так не смогли довести до показательных процессов из-за отказа инженеров оклеветать себя и коллег. В таких случаях обвиняемых расстреливали без суда — по решению ОГПУ.

Так произошло с экс-министром путей сообщения Временного правительства Георгием Тахтамышевым и начальником Московско-Казанской железной дороги Павлом Таллако, которым чекисты отвели роль организаторов никогда не существовавших контрреволюционных шпионских организаций в Центральном управлении шоссейно-грунтовых путей сообщения СССР и на Московском железнодорожном узле.

С 1922 по 1930 год в СССР фактически формируется система «расстрельной промышленности». После смерти Владимира Ленина в 1924 году к власти приходит Иосиф Сталин. В конце 1920-х в истории страны начинается эпоха «сталинизма». Закладывается почва для массовых репрессий и будущей расправы над бывшими соратниками Сталина, превратившимися в его политических оппонентов. Судебная система все больше сращивается с интересами партийной верхушки. В годы правления Сталина смертная казнь стала ключевым инструментом удержания власти и распространения тотального контроля государства. Этот период закончился лишь со смертью Сталина в 1953 году. Но, прежде чем это случилось, по решению властей были казнены больше 1 млн человек.

В 1930-е годы, как и в годы Гражданской войны, широко применялись внесудебные расстрелы. В 1932 году возможность использования смертной казни расширилась с выходом Постановления ЦИК и СНК СССРi(«Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности» от 7 августа 1932 года), которое в народе называлось «закон о трех колосках» или «дедушкин приказ»i(«Дедушкой» в народе называли председателя ЦИКа Михаила Калинина, который подписал это постановление). Документ приравнивал так называемых расхитителей социалистической собственности к врагам народа и позволял приговаривать их к расстрелу.

Новый виток политических репрессий начался в связи с убийством руководителя ленинградской партийной организации Сергея Кирова, которое произошло 1 декабря 1934 годаi(Существуют разные версии о причинах убийства Кирова. Одни историки считают, что Киров стал жертвой покушения одиночки Леонида Николаева. Другие — что к организации теракта был причастен лично Сталин, поскольку убийство Кирова позволило начать массовый террор. Однако документальные подтверждения причастности Сталина к убийству Кирова не были найдены). В этот же день ЦИК и СНК СССР выпустили постановление «О внесении изменений в действующие уголовно-процессуальные кодексы союзных республик». Оно упростило процедуру рассмотрения дел обвиняемых в террористических актах против советской власти. Следствие по таким делам должно было длиться не больше десяти дней, дела рассматривались без участия осужденного и адвоката, обжалование приговора и подача прошений о помиловании не допускались, а казнь следовало проводить «немедленно по вынесении приговора».

В убийстве Кирова советская власть обвинила известных коммунистов. Среди них были соратники Ленина и недавние друзья Сталина, в которых он начал видеть своих политических оппонентов. В 1936–1938 годах над ними прошла серия показательных судебных процессов, которые вошли в историю под названием «московские процессы».

Во время первого «московского процесса» по делу так называемого «Троцкистско-зиновьевского террористического центра» суд приговорил к казни всех 16 подсудимых, в том числе Григория Зиновьева и Льва Каменева, которые обвинялись в убийстве Кирова и подготовке покушения на Сталина. Второй «московский процесс», по делу «Параллельного антисоветского троцкистского центра» над 17 большевиками, завершился расстрелом для 13 из нихi(Четверо подсудимых, которые получили разные сроки, тоже прожили недолго. В 1939 году Карл Радек и Григорий Сокольников по приказу советской власти были убиты в местах заключения. Михаил Строилов и Валентин Арнольд были расстреляны в сентябре 1941-го года). Во время третьего «московского процесса» из 21 обвиняемого к казни были приговорены 18 человек, в том числе бывший глава Коминтерна выступавший против коллективизации Николай Бухарин, экс-председатель Совнаркома Алексей Рыков, экс-глава НКВД и организатор первого «московского процесса», один из руководителей советских органов госбезопасности Генрих Ягодаi(Трое других фигурантов дела — Дмитрий Плетнев, Христиан Раковский и Сергей Бессонов — получили разные сроки. Однако в сентябре 1941 года в связи с началом войны все они были расстреляны).

Как и в 1920-е годы, в 1930-е активно работала машина пропаганды казни. Советская пресса, используя сниженную лексику, пропагандировала вынесение смертных приговоров большевикам, которые вдруг оказались «врагами народа». На заводах, предприятиях, в колхозах по распоряжению Сталина организовывались митинги, на которых трудовой народ должен был вынести обвиняемым свой приговор. После смерти Сталина суд признал все три «московских процесса» сфальсифицированными.

На 1937–1938 годы пришелся апогей узаконенного государством убийства, известный как Большой террор.

Его началом принято считать 30 июля 1937 года. В этот день под грифом «совершенно секретно» вышел подписанный народным комиссаром внутренних дел Николаем Ежовым приказ №00447 «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и др. антисоветских элементов». В 1930-е годы массовые репрессии и смертные приговоры советская власть объясняла сопротивлением враждебных классов, хотя к середине 1930-х годов условий для сопротивления и действий оппозиции в стране уже не осталось.

Помимо бывших кулаков и уголовных преступников «антисоветскими элементами» в приказе №00447 назывались церковники, бывшие участники вооруженных выступлений, представители оппозиционных политических партий, бывшие участники Белого движения и репатрианты. Словом, все, кого можно было заподозрить в малейшей нелояльности к советской власти. Репрессируемые делились на две категории. Первая категория — «наиболее враждебные элементы» — подлежала расстрелу. Вторая — «менее активные, но все же враждебные» — заключению в лагеря и тюрьмы. Также документ содержал разнарядки от НКВД для каждой области: количество человек, которые должны быть расстреляны и лишены свободы. Общее руководство проведением «массовых операций» было возложено на заместителя наркома внутренних дел СССР Михаила Фриновского.

Ключевым звеном в системе репрессий стали внесудебные чрезвычайные органы — «тройки» УНКВД и «двойки» (Комиссия НКВД и прокурора). Именно они вынесли большинство приговоров к расстрелу в 1930-е годы. «Тройки» создавались при каждом управлении НКВД в регионе. Состав «троек» определялся Политбюро. Обычно в нее входили местный партийный руководитель, прокурор и начальник УНКВД, который и возглавлял «тройку». «Двойка» была санкционирована в секретном приказе Ежова №00485 «Об операции по репрессированию членов Польской военной организации (ПОВ) в СССР». В рамках «польской операции» больше 111 тыс. поляков были приговорены к расстрелу. Массовые репрессии поляков стали крупнейшей, но не единственной «национальной операцией». В эти же годы в СССР были расстреляны тысячи русских, живущих в Харбине, греков, немцев, эстонцев, литовцев, финнов, болгар, иранцев, македонцев и других народов. Смертные приговоры «тройки» и «двойки» выносили заочно — без участия обвиняемого. Поэтому большинство приговоренных к казни в годы Большого террора были лишены всякой возможности на защиту.

Еще одной социальной группой, подлежащей репрессиям и массовым расстрелам, стало духовенство. Верующие всех конфессий подвергались преследованиям еще в первые годы советской власти. При Иосифе Сталине новая волна антирелигиозной кампании началась в 1937 году после того, как стали известны результаты переписи населения. В опросные листы по инициативе Сталина был включен пункт о вероисповедании. Выяснилось, что, несмотря на антирелигиозную пропаганду, которая велась по всей стране, бо́льшая часть граждан все-таки считает себя верующими. Началось искоренение тех, чьи убеждения не соответствовали линии партии. Арестовывали и расстреливали по обвинению в контрреволюционной деятельности не только священнослужителей, но и обычных прихожан. Зачастую единственным основанием для расстрела становились показания свидетелей или показания самих обвиняемых, которые они давали против себя под пытками.

Отдельная категория приговоренных к казни в 1937–1938-х — партийная номенклатура и военные, которые обвинялись в шпионаже, работе на иностранные разведки и подготовке терактов. Началом чистки внутри Красной армии стало сфальсифицированное дело против маршала СССР Михаила Тухачевского.

В июне 1937 года вместе с Тухачевским к высшей мере наказания были приговорены восемь командиров Красной армии. Они обвинялись в создании антисоветской организации, в передаче секретных сведений Германии, подготовке убийства Сталина и других членов Политбюро и в «захвате Кремля»i(В 1957 году все подсудимые по этому делу были реабилитированы за отсутствием состава преступления).

По распоряжению Сталина на заводах и предприятиях проводились митинги, участники которых должны были требовать смертного приговора для Тухачевского и всех фигурантов дела.

Как отмечает историк, специалист по истории органов ВЧК-ГПУ-НКВД Никита Петров, воинские преступления в 1930-е годы в основном рассматривали военные трибуналы. Однако по наиболее важным и крупным процессам работала Военная коллегия Верховного суда. В годы Большого террора Военная коллегия также действовала как суд первой инстанции по делам, которые рассматривались в рамках постановления ЦИК «О порядке ведения дел о подготовке или совершении террористических актов» i(вышло 1 декабря 1934 года после убийства Кирова) по спискам, утвержденным Сталиным и его соратниками. В эти списки могли попасть не только военнослужащие, но и партийно-государственные деятели, обвиненные в заговоре.

Несмотря на формальное соблюдение процедуры, фактически суд был фикцией и никакого отношения к правосудию не имел.

Военная коллегия лишь оглашала те решения, которые НКВД заранее согласовывал с руководством страны. На заседаниях Военной коллегии обвиняемый в подготовке или совершении теракта не мог пользоваться услугами защитника, кроме того, не допускалось участия свидетелей и обвинителя. Слова самого обвиняемого на суде не имели никакого значения. По данным историка Никиты Петрова, эти процессы проходили формально и не соответствовали принятой в 1936 году Конституции СССР и закону о судоустройстве. Это была явная подмена правосудия. Одно заседание длилось максимум 15–20 минут. В конце судья объявлял заранее подготовленный приговор.

В случаях, когда к казни приговаривала Военная коллегия Верховного суда по обвинению в подготовке или совершении терактов, осужденные не могли обжаловать приговор и ходатайствовать о помиловании. На ходатайства о помиловании осужденные имели право, если их дела рассматривались военными трибуналами и судами в обычном порядке — не в рамках постановления ЦИК от 1 декабря 1934 года. Но, как правило, рассмотрение этих ходатайств было такой же формальностью, как и сам судебный процесс. В архивах сохранились дела приговоренных к смертной казни в 1930-е годы. Некоторые ходатайства о помиловании ограничиваются одной страницей: просьбой сохранить жизнь. Но большинство таких обращений расписаны на несколько страниц. Призывая советскую власть проявить милосердие, многие приговоренные к казни перечисляли свои былые заслуги, признавались в преступлениях, которых не совершали, обещали не повторять ошибок и в дальнейшем верно служить Советскому Союзу. В материалах дел к таким ходатайствам подшиты и результаты их рассмотрения Судебной комиссией Политбюро ЦК ВКП(б). Большинство из них заканчивается формальной фразой: «Согласиться с применением расстрела».

Расстрел тысяч людей требовал серьезной проработки. Чтобы приговоренные к казни не могли оказать физическое сопротивление, ответственный за массовые репрессии Михаил Фриновский рассылает начальникам региональных НКВД распоряжение — запрет сообщать приговор осужденным. О расстреле они узнавали только на месте казни, за несколько минут или даже секунд до смерти.

Сохранились указания начальника управления НКВД по Западно-Сибирскому краю Сергея Миронова-Короля о процедуре казни. Опасаясь, что места массовых захоронений будут притягивать желающих почтить память убитых, он разъяснял подчиненным, что необходимо держать в полной секретности и массовые казни, и места захоронений.

Для массовых расстрелов создавались особые оперативные группы. Однако с потоком приговоренных они не справлялись, и к убийствам часто привлекались другие чекисты, административные сотрудники НКВД и даже милиционеры.

Сохранилось немало документов, которые свидетельствуют о произволе региональных руководителей НКВД в годы Большого террора. Они позволили историкам сравнить жестокость исполнения смертных приговоров в 1937–1938 годах с периодом Гражданской войны. Например, известны случаи казней беременных женщин и несовершеннолетних детей.

Несмотря на то что действующий в 1930-е годы Уголовный кодекс запрещал выносить приговор к высшей мере наказания несовершеннолетним, 7 апреля 1935 года вышло постановление ЦИК и СНК СССР, разрешающее приговаривать детей к смертной казни с 12 лет.

Часто расстрельные команды проводили казнь так, как было быстрее и проще, даже если это означало мучительную смерть для приговоренных. Например, по данным историка Алексея Теплякова, осужденных топили в море живыми, привязав к ним груз или затапливая сразу несколько десятков людей на баржах.

В 1937 году по всей стране при каждом крупном областном центре создаются секретные полигоны, где хоронили тела расстрелянных. В Москве для этого выделили несколько мест: Бутовский полигон, Новое Донское кладбище и бывшая дача Генриха Ягоды спецобъект «Коммунарка». Казненных хоронили в общих могилах.

В «Коммунарке» в 1937–1941 годах хоронили тех, кто был расстрелян в судебном порядке, то есть по приговору военных трибуналов и по согласованным Сталиным спискам Военной коллегии Верховного суда СССР. Там захоронены представители советской партийной элиты, дипломаты, советники посольств, контрразведчики. В Бутово захоронены приговоренные к казни вне суда — по решению «тройки» НКВД, работавшей по Москве и Московской области. Людей привозили на полигон из тюрем живыми, чтобы привести приговоры в исполнение на месте. Например, на Бутовском полигоне захоронены священники, бывшие кулаки, уголовники, художники. С 1934 года до начала 1950-х годов на территории Донского монастыря проводили кремацию тел расстрелянных. Прах закапывали в общие безымянные могилы — захоронения невостребованных прахов.

Как и в 1920-е годы, в 1930-е родственникам казненных не сообщали об исполнении приговора. Вместо этого говорили, что их близкий получил срок «десять лет без права переписки». Сотрудники НКВД в принципе старались не называть смертную казнь или расстрел своими именами и использовали для этого эвфемизмы, например «убытие по первой категории», «спецоперация», «свадьба»i(По мнению историка Алексея Теплякова, имелось в виду венчание со смертью).

В 1937 году установленный НКВД план по расстрелам был достаточно быстро выполнен, и секретари областных комитетов партий просили Центральный комитет разрешить увеличить количество репрессированных. Сохранились шифровки с просьбами об «увеличении лимитов» с личными резолюциями Сталина, Молотова, Кагановича, Ежова и других представителей советской власти.

Нередко в годы Большого террора приведение в исполнение смертных приговоров приобретало характер соревнования между чекистами: известны случаи, когда начальники областных отделений НКВД высмеивали коллег из других регионов, которые «отставали» по количеству расстрелянных. Не последнюю роль играло и желание выслужиться перед высшим руководством и получить звездочки на погоны. В январе 1938 года глава нескольких региональных управлений НКВД СССР Григорий Горбач получил личную благодарность главы НКВД Ежова за арест 55 тыс. человек. Исполнители смертных приговоров получали часы, пистолеты, денежные премии за «хорошее выполнение спецслужбы и обеспечение боевой подготовки» и за «самоотверженную работу по борьбе с контрреволюцией».

Еще одной причиной личной заинтересованности рядовых чекистов в исполнении смертных приговоров было мародерство: деньги и личные вещи казненных они распределяли между собой. Известны случаи, когда чекисты перевозили в свои дома мебель из квартир репрессированных или выселяли родственников осужденного, чтобы заселить в его квартиру своих знакомых. В годы Большого террора даже появились спецмагазины, где сотрудники НКВД могли продать имущество и личные вещи казненных.

Большой террор завершился в ноябре 1938 года так же централизованно, как начался, — по распоряжению Политбюро. Специальное постановление о завершении репрессий и роспуске «троек» подписали председатель Совета народных комиссаров СССР Вячеслав Молотов и секретарь ЦК ВКП(б) Иосиф Сталин.

С 1930 по 1938 год в советской России по приговорам судебных и внесудебных органов было расстреляно более 762 тыс. человек. Однако эта статистика заведомо неполная: не все приговоры фиксировались документально, часть данных утрачена, часть до сих пор не доступна для изучения. Кроме того, статистика смертных приговоров зависит от того, что считать смертной казнью.

В 1930-е в СССР активно развивались альтернативные способы устранения неугодных власти: происходили инсценировки самоубийств и несчастных случаевi(Например, в 1939 году по приказу Сталина и Берии в поезде были убиты полпред СССР в Китае Иван Бовкун-Луганец и его жена Нина Орельская, потом НКВД организовал инсценировку автокатастрофы), в лагерях по просьбе администрации уголовники могли убить политического узника, спровоцировав драку, а в секретной лаборатории НКВД под руководством профессора Григория Майрановского разрабатывались яды для ликвидации людей по секретному заданию правительства. Испытания ядов нередко проводились на приговоренных к смертной казни. Некоторые смерти сталинского времени до сих пор остаются нераскрытыми.

В июне 1941 года из-за активного наступления немецкой армии в западной части территории СССР началась срочная «разгрузка» 272 тюрем и эвакуация около 140 тыс. человек, которые в них содержались. Большую часть заключенных (бандиты, рецидивисты, уголовники) эвакуировали в отдаленные части страны. Тех, кто отбывал срок за незначительные преступления, освобождали, а приговоренных к высшей мере наказания спешно расстреливали. Так, в октябре 1941 года в Московской области был расстрелян и захоронен на полигоне «Коммунарка» бывший участник Белого движения, агент НКВД, муж Марины Цветаевой Сергей Эфрон. Некоторые арестанты, которых суд приговорил к разным срокам лишения свободы, в 1941 году также были расстреляны. Среди них — осужденные в 1930-е годы по политическим обвинениям. Опасаясь, что во время войны политические оппоненты могут начать сотрудничать с гитлеровской Германией, летом 1941 года советское руководство дало распоряжение расстрелять участников второго и третьего «московских процессов»i(Михаил Строилов, Валентин Арнольд, Христиан Раковский, Сергей Бессонов, Дмитрий Плетнёв) и арестованных жен и родственников ранее расстрелянных «врагов народа». Также наиболее опасными советская власть посчитала революционеров—левых эсеров Марию Спиридонову, ее мужа Илью Майорова, Александру Измайлович. Несмотря на пожилой возраст и испорченное за годы тюремного заключения здоровье, они были расстреляны вместе с другими политзаключенными под Орлом.

В первые годы войны, когда Красная армия терпела поражения и отступала, государство использовало угрозу расстрелом для мотивации военных и борьбы с дезертирством. Через два месяца после начала войны вышел приказ №270 наркома обороны Иосифа Сталина, который допускал расстрел струсивших командиров на месте и арест их семей.

В октябре 1941 года военный политработник Иван Рогов в письме секретарю ЦК ВКП(б) Георгию Маленкову сообщил о шифрограмме, в которой командующий Ленинградским фронтом Георгий Жуков дал поручение армиям фронта и Балтийскому флоту «Разъяснить всему личному составу, что все семьи сдавшихся врагу будут расстреляны и по возвращении из плена они также будут все расстреляны».

В известном под названием «Ни шагу назад!» приказе наркома обороны №227 от 28 июля 1942 года i(официальное название «О мерах по укреплению дисциплины и порядка в Красной армии и запрещении самовольного отхода с боевых позиций») также говорилось, что «паникеры и трусы должны истребляться на месте». В условиях военного времени количество преступлений, за которые грозила смертная казнь, увеличилось, а порядок применения высшей меры наказания значительно упростился. В прифронтовых областях за паникерство, умышленное распространение слухов, акты мародерства, совершенные военнослужащими, допускался расстрел без суда — на месте.

19 апреля 1943 года президиум Верховного совета СССР выпустил указ, который впервые со времен Российской Империи вводит в стране смертную казнь через повешение. Вешать надлежало военнопленных, которые участвовали в убийствах мирных граждан, шпионов и советских граждан, которые во время оккупации сотрудничали с немецкой армией. Такие дела рассматривали военно-полевые суды, куда входили председатель военного трибунала дивизии (председатель суда), начальник особого отдела дивизии и заместитель командира дивизии по политической части (члены суда), с участием прокурора дивизии. Кроме того, для устрашения в годы войны в СССР впервые вводится практика публичного повешения.

В первый же день нападения нацистской Германии на СССР, 22 июня 1941 года, Верховный совет выпустил положение, в котором была закреплена деятельность военных трибуналовi(«Положение о военных трибуналах в местностях, объявленных на военном положении, и в районах военных действий»). Трибуналы рассматривали дела военнослужащих, по которым предусматривалась уголовная ответственность за преступления по «законам военного времени». Они должны были бороться со всеми видами преступлений, нарушающих военные порядки, наказывать вражеских агентов, дезертиров, диверсантов, шпионов, предателей.

После тяжелой, унесшей миллионы жизней войны советские граждане устали от тягот и ждали, что жизнь изменится к лучшему. Власть понимает, что нужно дать людям передышку от страха, убийств и насилия. Кроме того, Вторая мировая война заставила мир посмотреть на жизнь человека как на высшую ценность: в ходе суда над военными преступниками нацистской Германии в Нюрнберге впервые было сформулировано понятие «преступление против человечности», заложены основы прав и свобод человека. Советский Союз, как государство, которое внесло огромный вклад в победу над фашизмом и стало сооснователем Организации Объединенных Наций, заняло новое положение на международной арене и не могло оставаться в стороне от мировых процессов.

Сталин хотел продемонстрировать всему миру преимущества построенного социализма, показать, что в СССР низкий уровень преступности, и заявлял, что страна готова отказаться от смертной казни, в отличие от ряда мировых держав, которые продолжают выносить своим гражданам смертные приговоры. В статье Андрея Вышинскогоi(На момент выхода статьи Вышинский занимал посты председателя юридической комиссии при Совете министров СССР и заместителя министра иностранных дел), которая в 1947 году вышла на страницах «Правды» вместе с указом Верховного совета СССР, отмена смертной казни преподносилась как «новое проявление преимуществ советской общественной и государственной системы».

В 1949 году на сессии Генеральной Ассамблеи ООН Советский Союз предложил отменить смертную казнь во всех государствах. Предложение поддержано не было. Однако отмена смертной казни стала громким и красивым политическим заявлением, которое представляло руководство СССР в выгодном свете на международной арене.

Впрочем, после окончания войны интересы советской власти внутри страны тоже изменились. После того как война унесла миллионы жизней, а города и предприятия лежали в руинах, руководство страны было гораздо больше заинтересовано в рабочих руках, чем в смертных приговорах. Именно с этой экономической причиной историки связывают тот факт, что высшая мера наказания была не просто отменена, а заменена на срок 25 лет лагерей ГУЛАГа. С 1947 года исправительно-трудовые лагеря и колонии СССР начинают активно пополняться новой рабочей силой.

Осужденным за насильственные и экономические преступления уголовникам, рецидивистам и бандитам указ 1947 года спас жизни. В самом невыгодном положении из-за обновлений уголовного законодательства оказались обвиняемые в контрреволюционных преступлениях: если до 1947 года многих из них приговорили бы максимум к десяти годам, то после они получали 25-летний срок в лагере.

Характерно, что в 1947 году смертная казнь была отменена лишь формально. Несмотря на официальный указ об отмене высшей меры наказания, действовала секретная директива, которая давала право судам Министерства госбезопасности приговаривать к казни по делам о так называемых контрреволюционных преступлениях.

Но даже формальный запрет смертной казни в советской России продержался недолго. Меньше трех лет. 12 января 1950 года высшая мера наказания указом того же президиума Верховного совета СССР была возвращена. По обыкновению, советская власть объясняла использование высшей меры наказания волей трудового народа. На этот раз Верховный совет ссылался на «поступившие заявления от национальных республик, от профсоюзов, крестьянских организаций, а также от деятелей культуры». Фактически, по мнению историков, введение смертной казни объяснялось политическими интересами советского руководства. К концу 1940-х годов союзнические отношения СССР и США стали портиться, началась холодная война и высшую меру наказания решили восстановить для «изменников Родины, шпионов, подрывников-диверсантов».

Кроме того, в конце 1940-х — начале 1950-х годов была подготовлена серия судебных процессов против партийных и государственных руководителей РСФСР, известная как «Ленинградское дело», фигурантов которого Сталин хотел физически уничтожить.

Также в 1950 году был расстрелян целый ряд награжденных за боевые заслуги советских военачальников, арестованных после войны за критику советской властиi(В их числе — маршал авиации Сергей Худяков, генерал-полковник Василий Гордов, генерал-майоры Григорий Кулик и Филипп Рыбальченко. После смерти Сталина они были полностью реабилитированы).

Одним из самых громких дел начала 1950-х годов стала кампания по борьбе с космополитами, связанная с делом Еврейского антифашистского комитета (ЕАК). В 1948 году по распоряжению Сталина сотрудники госбезопасности убили председателя ЕАК Соломона Михоэлса, представив его смерть как автомобильную аварию, а в 1948–1949 годах были арестованы 15 членов комитета — актеры, общественные деятели, поэты, писатели, врачи, ученые, переводчикиi(бывший начальник Совинформбюро, председатель ЕАК (после смерти Михоэлса) Соломон Лозовский, поэт, секретарь ЕАК Исаак Фефер, заместитель министра Госконтроля РСФСР Соломон Брегман, сотрудник Совинформбюро Иосиф Юзефович, главный врач Центральной клинической больницы им. Боткина Борис Шимелиович, поэт Лев Квитко, писатель и поэт Перец Маркиш, писатель Давид Бергельсон, поэт Давид Гофштейн, художественный руководитель Московского Государственного еврейского театра Вениамин Зускин, академик АН СССР и АМН СССР Лина Штерн, журналист и переводчик Совинформбюро Леон Тальми, переводчики Илья Ватенберг и Чайка Ватенберг-Островская, редактор международного отдела Совинформбюро Эмилия Теумин). Они обвинялись в шпионаже и «связях с еврейскими националистическими организациями Америки».

Сначала обвиняемые отрицали свою вину, но на следующих допросах под пытками все (за исключением врача Бориса Шимелиовича) признали себя виновными в антисоветской, националистической и шпионской деятельности и подписали придуманные следователями показания. В 1952 году на закрытом судебном заседании Военной коллегии Верховного суда СССР полностью согласились с обвинением Исаак Фефер и Эмилия Теумин. Соломон Лозовский, Перец Маркиш, Соломон Брегман, Борис Шимелиович отказались от данных под пытками показаний и не согласились с обвинительным заключением. Остальные обвиняемые согласились с ним частично. Однако на решение суда это не повлияло. В августе 1952 года 13 членов ЕАК расстрелялиi(экс-начальника Совинформбюро Соломона Лозовского, сотрудников Совинформбюро Иосифа Юзефовича, Леона Тальми и Эмилию Теумин, главврача Боткинской больницы Бориса Шимелиовича, поэтов Льва Квитко, Переца Маркиша, Исаака Фефера, Давида Гофштейна, писателя Давида Бергельсона, актера Вениамина Зускина, редактора Илью Ватенберга, переводчицу Чайку Ватенберг-Островскую). В 1955 году, после смерти Сталина, Главная военная прокуратура провела проверку уголовного дела ЕАК и установила, что дело полностью сфальсифицировано, а признания обвиняемых на допросах следователи получали незаконно — в результате физического и морального давления.

Государственный антисемитизм проявился и в деле подпольной антисталинской организации «Союз борьбы за дело революции», которую в 1950 году создали студенты и школьники. По словам историка Алексея Макарова, эта организация не была националистической, однако в связи с тем, что некоторые участники союза были евреями, их обвинили в создании «группы еврейских националистов», готовившей «свержение существующего в СССР строя путем вооруженного восстания и совершения террористических актов». Отличие этого дела от дел десятков других антисталинских организаций состояло в крайне суровом приговоре: десять участников организации были приговорены к 25 годам лагерей, трое расстреляны. Среди них был студент Московского педагогического института им. Потемкина Борис Слуцкий.

По данным правоведа Виктора Лунеева, число приговоренных к высшей мере наказания по политическим обвинениям в 1950–1953 годах достигло 3981 человека. Эти показатели не сравнятся с масштабами расстрелов в 1930-х годах. Однако общие принципы, по которым в этот период фабриковались политические судебные процессы, остались такими же, как в годы Большого террора. Это позволяет историкам называть период позднего сталинизма временем возрождения террора. Новые репрессии и массовые казни остановились только со смертью Сталина в марте 1953 года.

Выпуск об этом периоде выйдет позже

Выпуск об этом периоде выйдет позже